http://forumfiles.ru/files/000d/d4/04/15727.css
http://forumfiles.ru/files/000d/d4/04/41526.css
http://forumfiles.ru/files/000d/d4/04/26895.css



Justice
ЛС
Wrath
https://vk.com/id330558696

ЛС
Love
ЛС

Матрица Равновесия
андроид
Глава Иезавели
Александр Касс
человек, нуль-медиум
глава Детей Каина
Ненависть
воплощение


What do you feel?

Объявление



Матрица Равновесия
андроид
Глава Иезавели
Александр Касс
человек, нуль-медиум
глава Детей Каина
Ненависть
воплощение


- Шевелись, старая кляча, ты слишком медленная.- животное все же соизволило остановиться, кот сидел на небольшом камне, нервно подрагивая пушистым хвостом и наблюдая за тем, как к нему приближалась девушка. Спроси у него сейчас, нафига она ему, тот вообще не ответит. Но в данный момент они оказались в одной лодке, оба очнулись на поляне и оба ничего не помнят. С одной стороны, что ему стоило взять и уйти, раз он очнулся первым? Но почему-то, смотря на мирно спящую блондинку - уходить не хотелось. Привязанность? Договор? Да поди разбери в этой неразберихе, что их связывало в прошлом, но, раз очнулись вместе, видимо, стоит и держаться так же. - Фууух. - добираясь до камня и сползая на колени, Желание выглядела слегка вымотанной, они вот уже несколько часов бродят по этой окрестности, но кроме поляны, окруженной сотнями цветов, ландшафт не менялся.

Читать дальше

Justice
ЛС
Wrath
https://vk.com/id330558696

ЛС
Love
ЛС

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » What do you feel? » Earth (Anno Domini) » [личный] Underneath the Christmas Lights (c)


[личный] Underneath the Christmas Lights (c)

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

[icon]http://sh.uploads.ru/oFfJp.jpg[/icon]http://s3.uploads.ru/t/JmeTF.jpg

Happiness is ours until we die (c)

Дата и время суток:
25 декабря, 2028 год. Вечер - ночь.

Место действия:
Небольшой европейский город.

Погода:
Начало эпизода - оттепель, позднее - легкий мороз, снежно.

Участники:
Справедливость, Гнев.

Предыдущий эпизод:
...

Следующий эпизод:
...

Краткое описание:
Christmas is something about warmth and snow.

+1

2

Что бы ни случалось, год за годом люди так или иначе накануне смены календаря надеятся, верят в чудеса, ждут их, ищут в падающем с небес снеге, в бое часов, в мерцании звезд в ночных небесах. Ждут и проклинают, презрительно и скептично фыркают, проходят мимо, верят и не верят в волшебство, не понимая, быть может, главного, того, что на самом деле, каждый из них обладает своего рода магией, к которой зачастую нужно просто прикоснуться, чтобы увидеть и почувствовать в себе и вокруг.
Рождество, приближающееся новогоднее чудо, дни, пропитанные светом гирлянд, в которых отражается небо, запахами хвои и имбиря, шумом ярмарок, пестротой и суетой, расцветающими буйным цветом, беготней, улыбками, теплом, приправленными легкой, щемящей грустью и чем-то невысказанным. Ярко, красиво, не лишено горечи, как легкого слоя гари, остающегося от салюта, но все равно - чисто прохладой морозного воздуха.
Джей любил эти зимние праздники. И дело было даже не в том, что в это время - его время снегов и льда, а в том, что даже ему порой не хватало порой этого настроения как веры во что-то хорошее. Кто сказал, что воплощениям не хочется верить в чудеса? Даже такому как он иногда хотелось. Раз в году, маленький ритуал - не сила и не слабость. Просто традиция - выбираться в тот или иной город, там на земле, окунаться в его атмосферу, бродить в толпе, сотканной из самых разных сил: грусти, любви, надежды, уверенности, предвкушения, открытости, порой - злости и раздражительности, всего вперемешку, калейдоскопом, который трясет человечество, пересыпая цветные стекла эмоций и чувств из ладони в ладонь, подбрасывая их в воздухе, заставляя танцевать призрачными искрами, скрытыми от глаз, отражаться в планирующих с неба снежинках, разбиваться в каплях принесенного оттепелями дождей, перекликаться с праздничными огнями.
Смотреть на это все - немного со стороны, чувствуя себя одновременно немного лишним, и в то же время - более чем причастным.
Серебряные искры, путающиеся в снегу, янтарные капли бликующие в падающем из окон на тротуары свете. Совсем немного его силы, как шанс для каждого - измениться к лучшему или что-то изменить, начать с начала. Бездумно, без лишней патетики, как благодарность этому миру за то, что он есть и за то, что хотя бы иногда можно к нему прикасаться.

Ступеньки, вверх по крыльцу, к украшенной сплетенным из ветвей, остро и смолисто пахнущим венком, двери. На удивление - настоящим, не купленной дешевой пластиковой подделкой. Впрочем, здесь, за этой дверью слишком ценили жизнь, чтобы размениваться на суррогат. Постучать, тихо, щурясь на лучи заходящего между домов солнца, на секунды проваливаясь в это, окрашивающее мокрый от прошедшего дождя городок алым и золотым мгновение, вздрагивая на щелчок поворота ключа в замке, оборачиваясь и невольно улыбаясь глядя на то, как женщина, вытирая руки о фартук, растерянно отступает на шаг, а потом улыбается, неловко, неуверенно.
- Мама? Кто это? - доносится из глубины коридора звонкий голос вместе со стрекотом мотора и шуршанием резины по полу, вместе с глухим стуком случайно задетой двери. В этом голосе переливается капель и птичий щебет, еще недавно смазанные глухим отчаянием и апатией, в этих шорохах - живое настоящее, вырванное, выцарапанное чудом из небытия.
- Джей?! - девочка, в кресле на колесах, с прикрытыми теплым пледом ногами, тянется навстречу, пытается заставить неуклюжую конструкцию проехать по узкому коридору, чертыхается, улыбаясь так открыто, что сам Ледяной теряется от такого приветствия, замирая на пороге от внезапно нахлынувшей неловкости, неуверенности, что стоило приходить, и в то же время какого-то странного, неосознанного тепла.

Снова улица. Мокрые шины шуршат по асфальту, жесткий пластик ручек под крепко сжатыми пальцами. От многочисленных палаток доносятся запахи и смех. 
- Джей, а пойдем на ярмарку?..
Кутающиеся в вязанные перчатки руки активно жестикулируют, словно пытаясь компенсировать всю остальную неподвижность.
Горячий чай в пластиковых стаканчиках, имбирное печенье в хрустящей обертке - сдаться под рассыпчатые смешки, взять одно…
- Тебе не слишком горячо?
- Это всего лишь чай. Не растаю.

Острые лезвия со свистом рассекают искусственный лед, кто-то кружится, кто-то падает, подскользнувшись на его неверной поверхности. Кто-то танцует, кто-то держится за бортик, цепляется за сильные руки родителей, опирается на друзей. Музыка, пережившая времена.
- Как думаешь, я смогу… Тоже… Когда-нибудь?
Вопрос повисает в воздухе, заставляет сбиться с шага, замереть, провожая взглядом скользящие легко фигуры. Он не волшебник. Он всего лишь воплощение.
- Сможешь, - не обещание.

- Ты знаешь, что подарки на Рождество должны получать только хорошие дети?
Молчание. Легкая усмешка. Дети, их родители, разношерстная, клубящаяся, смеющаяся толпа.
- Рождество - не мое изобретение. Рождество - это праздник веры. Веры в чудо.
Молчание. Легкое, как прохладное дыхание ветра, несущего заморозки. Руки в перчатках теребят пушистую поверхность пледа, разглаживают, приминают ворс.
- Мое чудо уже случилось?

Ночь приходит рано, ночь окутанная пением и волшебством. Ночь, пахнущая пуншем и глинтвейном, гулом голосов. Ночь, в которой обязательно должно найтись место маленьким и большим чудесам.
Ветер послушно касается ладоней, скользя между черных голых ветвей, остывая под пальцами Ледяного воплощения, наполняясь дыханием зимы. Ветер пролетает между домов, рассыпая над городом снежную, мягкую, нежную пыль, оседающую на крышах, на тротуарах, на теплых шапках и непокрытых головах. Заставляет поднять голову, посмотреть вверх, остановиться на мгновения, поднять руки, ловя снежинки на ладони. Снег, вернувшийся в город, кружится в свете фонарей. Зима - его время.

Аналоговые часы разбивают тишину своим размеренным ходом, словно озвучивающим мерцание гирлянды под потолком. Тик-тик-тик. Раскрытая книга на подоконнике рядом с испускающей пар чашкой. За распускающимися по стеклу морозными узорами город кутается в белую пушистую шаль. Маленькое, но такое желанное чудо.
- Все будет хорошо, - еще одно не обещание, еще одна простая вера в чудеса.
[icon]http://sh.uploads.ru/oFfJp.jpg[/icon]

+2

3

Среди сутолоки и гомона человеческих существ Гнев отчётливо сознавал, что зима - не его время года, а Рождество - не его праздник. Он чувствовал себя лишним, неуместным, отгороженным от веселья прозрачной стеклянной стеной, на вид тонкой и хрупкой, но способной выдержать любой таран. Слишком много дешёвого, ничего не стоящего позитива, горы обещаний себе и другим, планов и пожеланий, словно им всем требуется какая-то определённая, особенная дата, чтобы изменить образ жизни? Как будто это надо кому-то ещё, кроме них самих! Даже идиотам и младенцам очевидно, что все эти громкие заявления пропадут втуне, и ничего эти жалкие твари не исправят. Гнев бы поставил левую руку на то, что подавляющее их большинство не добьётся успеха, разочаруется в себе и начнёт ждать следующего года, знака от мироздания или манны господней, чтобы получить ещё один шанс. Наступают на одни и те же грабли, не учатся на отрицательном опыте. Гнев их презирал со всем жаром, что был ему отпущен. Ему не удавалось поймать настроение, не говоря уж о том, что даже ноль градусов по Цельсию для Гнева уже были едва терпимым холодом. Удушливая, плавящая сам воздух жара Пламенного Чертога являлась для него естественной, правильной, комфортной атмосферой... Гнев почему-то разучился искренне радоваться и верить в чудо без подвохов. Не бывает так, чтобы жизнь дарила нечто приятное и хорошее, и через некоторое время не требовала бы возвратить ей долг с грабительскими процентами. Гнев давно и прочно разочаровался в устройстве мира. Ни волшебство Веры, ни свет Надежды, ни тепло Любви не озаряют сердца людей, а, даже если это происходит, смертные либо сомневаются в подлинности своих переживаний до тех пор, пока всё не потеряют, либо находят изъяны в полученном подарке и капризничают, что им, мол, досталось нечто второсортное. Дорогие, а чем таким вы заслужили новенькое, свежее и прекрасное? По деяниям своим получаете. А, впрочем... Это не их вина. Просто на Земле уже очень давно нет ничего незатасканного, не превращённого в банальщину, пошлость, вульгарность и шаблонность. Каждая их мысль посещала тех, кто существовал прежде них, тысячи раз, и придёт в голову следующим поколениям. И от этого Гневу становилось даже холоднее, чем от реальных низких температур окружающей среды. Он поневоле проникался этой безысходностью... Пробовал сопротивляться, но понимал, что без толку. В душе у Гнева ничего не отзывалось этим ярким вспышкам, смеху, улыбкам, бодрым поздравлениям, рукопожатиям и объятиям. Он оставался пустым и стоящим наособицу. В присутствии других он ещё более-менее держался, но, стоило лишь им покинуть его - как Гнев сползал в это состояние и застревал в нём. Он благодарил тех, кто уделял ему внимание и приносил что-то для него с собой, но это не помогало выбраться со дна. Он просто ненадолго забывал, что оно есть. Они тормошили его, будоражили - увы, краткие мгновения счастья утекали быстрее, чем Гнев успевал расслабиться и хоть чуть-чуть привыкнуть к ним.
Почему раньше это давалось ему гораздо проще? Гнев ещё отчасти помнил, что не всегда так воспринимал праздники. Да, он Гнев, что подразумевало - он постоянно должен быть чем-то недоволен, но на деле так не происходило. Радость предполагалась как одна из его основных противоположностей, но её чувство вовсе не всегда ему вредило. Поперёк горла вставало совсем другое. Гнев сгибался под весом возраста, не мог избавиться от впечатления, что чересчур постарел. Хоть садись и начинай ворчать, насколько раньше было лучше, и каким потерянным и распущенным нынешнее поколение уродилось.
Гнев наблюдал за Джеем со стороны, но не приближался - не хотел мешать. Он уже пожалел о своей идее навестить Ледяного, сияние чистого серебра резало взгляд, слишком ослепляло, задевало в груди у Гнева нечто, причиняющее тупую саднящую боль, как если бы в сердце застряла заноза. Гнев, чтобы Джей не обнаружил его присутствие, приглушил свою алую энергию и зашлифовал её сверху ещё несколькими. Да, маскировка долго не продержится, но этого достаточно, чтобы примерно с полчаса ему было не о чем беспокоиться.
Гнев поймал себя на том, что практически ничего не знает про Джея. Не знает, каким тот бывает, когда не исполняет обязанности судьи. Гнев даже не был уверен, что хоть раз видел Джея, ведущего себя как обычный человек. Гнев никогда не понимал, почему некоторые из семьи до этого опускаются. Люди и воплощения несовместимо разные. Попытка ассимилироваться со смертными - в лучшем случае игра в поддавки или в куклы, как малыши называют пластмассового пупса настоящим младенцем, а куличи из песка - пирожными. В худшем же - это профанация, притворство, симуляция и двуличность. Они паразитируют на людях, пользуются теми, и они же заверяют своих подопечных в вечной дружбе?! У Гнева был маленький принцип - своим адептам он лишь давал энергию, и никогда не брал её от них. Он расценил бы подобный поступок со своей стороны как предательство по отношению к ним. Товарищами не питаются. Честно сказать, Гнев бы отдал за них жизнь. Он изо всех сил старался нашарить в себе, в своей истерзанной душе и больном разуме, хоть маленькую горсточку крупиц оптимизма и небезразличия. Вовлечь себя хоть в каким-нибудь живые и внушающие желание двигаться дальше процессы. Гнев бы закричал - но заранее предвидел, что ответа не последует. Разве что его посчитают ещё более странным и неадекватным, чем всегда.
Щёки обожгло безжалостно. Гнев поднёс к лицу обе руки, коснулся кожи - и вздрогнул, обнаружив струящиеся по ней тоненькие дорожки слёз. Солёные - и внезапно выталкивающие в настоящее, придающие чёткости и остроты картинке вокруг, вовлекая Гнева в картину этого мира, вплетая его нить в общее полотно. Он материален. Он здесь. И он разревелся, как ребёнок, увидевший в витрине вещь своей мечты и точно знающий, что денег на её приобретение у него нет и никогда не будет, и фея не прилетит ему на выручку, потому что даже фей купили наследники богатеньких родителей. И он один, стоит на тротуаре, отвергнутый, никому не нужный, лишний, не вписывающийся ни в какую компанию.

[icon]http://sh.uploads.ru/t/LnmEN.jpg[/icon]

+2

4

Снег кружится среди ветвей, заполняет этот небольшой кусочек мира собой, оседает на ветвях над его головой, создавая игру света и тени, чернильных линий по белому полотну, движущихся, живых, чутких. Немного иллюзорных, касающихся его рук. Так легко. Так нужно, быть может, иногда напоминать себе, что в его силе не только карать, принося с собой боль, страх, пустоту смерти, но и, пусть небольшое, но все-таки чудо.
Дать своей силе волю на эти минуты, позволить ей раскрыться ледяными цветами на стёклах окон и фонарей, расстелиться под ноги хрустким, скрипучим мохнатым ковром. И все же слегка придержать, как придерживаются рвущихся вскачь лошадей: не дать серебру стать морозом, пробирающим до костей, согреть его янтарными, терпкими и тёплыми нотами, в которых ещё светится ушедшее за горизонт солнце, переливается огонь очагов и фонарей, прикрывая на несколько мгновений глаза. Редко, безумно редко он позволял себе такое - откровенные, искренние мгновения чистого творения в своей стихии, призрачного ощущения силы и свободы. Ради чего? Ради кого?
Ради этого ощущения странного тепла, принесенного вместе с холодом, ради упрямой и хрупкой искорки медного, ржавого серебра, заключённого в хрупкую оболочку, чья жизнь сверкает, заключенная в плен недуга, подобно искристому бенгальскому огню, рассыпвюшему во все стороны весёлые искры своего смеха. Ради редкой веры, что все не напрасно, что этот мир ещё не успел прогнить окончательно, и в нем есть за что бороться, есть, ради чего жить. Порой этого так не хватало, до дрожи в пальцах, до спазмов в горле не хватало этого чувства, в котором света больше, чем безысходности, а уверенности - больше, чем сомнений на грани отчаяния. И в то же время, за тысячелетия своей долгой, очень долгой жизни, глядя на людей на земле, у которых порой стоило бы и поучиться, на братьев и сестёр, раскрывающих в себе самые разные чувства, творящих совместными усилиями из красок эмоций невероятную картину бытия, Ледяной понял одно - вместо того, чтобы ждать чудес как милости от бытия, их приходится зачастую брать и творить самому. Мимолетно и ярко, осторожно и решительно, в мелочах и в чем-то важном. И больше для других, чем для себя самого.
Таким его мало кто видел, и едва ли кто-то на самом деле знал. Настоящим ли? Или только играющим в живое существо палача?
Тени деревьев, тени людей, тень его самого. Огни домов, огни переливающихся снежинок, огни энергии всевозможных оттенков. Через парк, по дорожкам, пряча руки в карманы слишком лёгкого по человеческим меркам для зимы пальто, щурясь сквозь стекла очков на скользящие мимо силуэты, на пробегающие мимо стайки детей и подростков, перекидывающихся снежками, слепленными из свежего, только что выпавшего снега, в шуточной баталии, мимо целующейся, не замечающей ничего вокруг парочки. Надышаться этим ощущением, этим странным светлым чувством, настроением, согреться в нем, насколько это вообще для него возможно, чувствуя, как, пусть ненадолго, но отступает пустота внутри и становится легче, пусть всего лишь на пару часов в этом “здесь”. Потом он вернётся к себе, в полумрак Чертога, к другому себе. Но все это после… А сейчас…
Джей не успел додумать, что именно будет сейчас. Как что-то резко сжалось в груди, словно куда-то разом делся весь воздух, заставляя остановиться посреди дороги, потереть машинально виски, чувствуя, как в бешеную пляску срывается пульс. Раз, два, вдох, успокоиться, взять себя в руки, собраться, сосредоточиться на этом диссонансной нотой прозвучавшем в общей музыке ночи чувстве. Болью, тоской, усталостью, одиночеством, чернильной смесью, внезапным контрастом. Рядом, совсем рядом, только дотянуться бы, поймать, подхватить… Нет, не пройти мимо, не проигнорировать, не отмахнуться, не закрыть глаза и не закрываться самому. Он не волшебник, но грош ему цена, если… Да черт с ним с этим самым “если”.
Обернуться, осмотреться по сторонам, всмотреться в толпу, в лица, в дома, переулки, и не ощутить, но увидеть, заметить, наконец, знакомый силуэт: высокая фигура, рыжие, непослушные волосы, искаженные эмоциями черты лица.
Гнев, Огненный его брат, плачущий посреди города, наполненного рождественский и огнями, похожий на растрепанного, потерявшегося в толпе мальчишку, оставленного, забытого, брошенного всеми.
“Что же ты делаешь, дурак?” - не задаваться вопросом о том, почему он не почувствовал его присутствие раньше, не думать о том, зачем и почему и как.
Несколько шагов, пробираясь через разношерстную толпу, секунды промедления, отзывающиеся болью, кажущиеся непростительно долгими, через улицу, быстрым шагом, почти что бегом, на ходу стряхивая с ладоней остатки ледяного холода и не отдавая себе в этом отчёта.
Рядом, просто оказаться рядом, не задавая лишних вопросов, не тратя врямя на приветствия и слова, обнять - крепко, вцепляясь в него руками, зарыться пальцами в огненные пряди, притянуть к своему плечу, со всей открытостью, на которую был способен, со всем теплом, какое только мог найти внутри. Не пытаясь даже успокоить, не заставлять, но дать почувствовать это самое “рядом”, разделённое на двоих ощущение, да и просто - физически. Мешанина в голове: тревоги, мыслей, непонимания и - странной и неуместной во всем этом благодарности, пропитанной пониманием и каким-то привкусом чувства вины. Нет, он не ждал его здесь, не надеялся встретить, ни на что не рассчитывал.
- Я не думал, что увижу тебя сегодня, но я рад тебе, - выдохнуть это со всей внезапной откровенностью, странным признанием.
Согреть бы, показать этот город, поделиться собственным чувством, разделить на двоих этот вечер и ночь, ледяные фигуры и живой огонь в кострах и каминах… Не зная, как, не зная, каким чудом.
Наплевать на сдержанность, она все равно растворилась уже в этом вечере как ненужная маска, рассыпалась крупной из снега, ненужной, скомканной оберткой. Для неё ещё найдётся другое место и другое время. Не для того он сегодня здесь.
Чувствовать его дрожь сейчас, гладить по напряжённой спине безотчетно. Секунды, прежде чем выдохнуть, позволяя схлынуть порыву, взять себя в руки, но не отстраниться и не оттолкнуть от себя.
- Спасибо, что пришёл, - принять, просто принять сам этот факт как он есть, с благодарностью и не вдаваясь в этот момент в детали. И едва ли Джей смог бы объяснить сейчас брату всю ценность для него этого шага и даже просто самого намерения.
[icon]http://sh.uploads.ru/oFfJp.jpg[/icon]

+2

5

Гнев поперхнулся воздухом – настолько он не привык к проявлениям нежности со стороны Джея. Нет, не то, чтобы он ожидал от Ледяного только приглашений на эшафот или утомительных допросов с пристрастием, но… Справедливость и ласка, забота, внимание – совершенно не вязались в его сознании друг с другом. Разве что к кому-то другому, но уж точно не к нему – не после всех тех проблем и хлопот, что он доставил Джею за весь период их бурного знакомства. Щёки Гнева тут же ярко разгорелись – не от уличного мороза, по-зимнему крепкого, а от прилива жгучего стыда. В зелёных глазах плескались смятение, боль, даже лёгкий испуг – словно он не заслужил этого тепла, приветливых слов, откровенной радости в голосе Джея, и, более того, украл их у кого-то другого, и его вот-вот застукают за этим дешёвым и гнусным воровством и накажут, изолируя от праздника в тёмном, пыльном и заросшем паутиной чулане или подвале. Сдавленный звук вырвался из горла Гнева, когда он прижался к брату, уткнувшись в него лицом, вцепившись так, словно тот был его последним оплотом безопасности в этом огромном и непонятном мире, с которым Гнев то дрался до полусмерти, то пытался поладить. Едва слышно всхлипнув, Гнев постарался начать дышать глубже и медленнее, чтобы успокоиться – и помогло, истерика постепенно сошла на нет, зато ей на смену пришли благодарность и желание отплатить чем-нибудь за проявленное внимание. Гнев как будто бы стеснялся просто принимать то от Джея как данность, ничего не давая взамен, он так не привык.
- Брат, я искал тебя, - прошептать еле слышно, почти давясь собственной репликой, выволакивая её на свет божий за шкирку, как щенка, забравшегося, куда не положено, и ненароком напакостившего там. – Хотел поздравить с Рождеством. Понимаешь, я…
Ага, боялся, что тот останется сегодня один, всеми забытый и покинутый, в мёртвом, похожем на могилу, пустом Чертоге. Гнев, видимо, очень сильно ошибался в Джее – брат вовсе не планировал ставить на себе крест, запираясь в четырёх вымороженных и голых стенах, немых и безразличных, как если бы никакого воплощения Справедливости вообще не существовало, вам всем померещилось, ну и фантазёры же вы. Но Гневу было так жутко при мысли о том, что Джея никто не поздравит, и что он, чего доброго, и вовсе не понимает, что означают праздники, и для чего смертные их устраивают… Так чудовищно страшно, мерзко до дрожи, до звона в ушах и сведённых судорогой пальцев, до скрежета зубовного, до жажды испепелить дотла всё, что ему попадётся под руку некстати… И он решился навязать своё общество тому, для кого, наверно, всегда выглядел докучливой и вредной занозой в мягком месте. Даже если Джей прогонит его, даже если отвернётся – попытка того стоит.
- Этот праздник принято проводить с семьёй. Обычно я это делаю с Любовью, Надеждой или кем-то ещё из наших девочек… - а раньше в их число регулярно попадал Мудрость, но с некоторых пор общаться с Мудростью сделалось решительно невозможно, к горлу Гнева подкатывала тошнота, а за ней приходило и головокружение, едва только он приближался к Чертогу этого всезнающего зануды. – Но я задался вопросом, чем ты занят в этот день, и не… - тут внутри у Гнева всё упало чуть ли не в буквальном смысле, и он пробормотал еле разборчиво: - Плохо ли тебе. Прости, я переживал. Наверно, это глупо, да? С тобой всегда всё в порядке, я всего лишь хотел убедиться в этом.
И плакал из-за того, что, как оказалось, Джей вполне справляется и сам, его не нужно утешать, ему не требуется помощь и поддержка, как и всегда – уверенный в себе и сильный Справедливость отлично обходился без компании. Даже, скорее, сам мог её составить кому угодно и вытянуть даже само Уныние из вечной депрессии. Гнев разревелся от того омерзительного ощущения, что знакомо обожающим своих чад матерям, вдруг обнаруживающим, что те выросли и больше не смотрят на неё в ожидании чуда, как делали в раннем детстве, и не приезжают, а, если она навещает их сама, хотя с порога родительницу и не выставляют, всё же чувствуют себя скованно и неуютно рядом с ней, не так, как они ведут себя, когда она за ними не присматривает. Несчастная женщина помнит, как умела быть душой компании милых малышей или шумных подростков, всех развлечь, поднять настроение, уследить за шалостями и раздать каждому равную долю сладостей и игрушек… А тут её как бы оставили лежать на обочине, как выброшенного из автомобиля потрёпанного старого плюшевого мишку, с которым, видите ли, стыдно показываться приличной публике. Гнев и сам сознавал, что пять минут в его компании испортят Джею репутацию непоправимо, и ни за что не согласился бы опозорить его. Не после всего, что между ними происходило во все последние встречи. Они сблизились за пару десятков лет больше, чем за сотни веков до этого. Поразительно.
- Джей, я… принёс тебе подарок, - теперь пунцовой стала вся физиономия Гнева, а ещё шея и уши.
С трудом заставив себя не зажмуриваться, он вложил в ладонь Джея крохотную красную флешку - робко, почти украдкой, как детишки в школах передают под партами шпаргалки или любовные записки в ту секунду, когда учитель отвлекается для написания условий задачи или какого-нибудь правила на доске и не бдит над малолетними оболтусами, которых, дай ему волю, век бы не видал.
- Это мой альбом, который я никогда не пел при посторонних людях. Ребята, кажется, тебе рассказывали о нём. Фиора всё же заставила меня не выбрасывать его. Она наорала на меня так, что в студии едва окна не вылетели!
Он усмехнулся, вспоминая, с каким пылом она отстаивала его творчество. Сам Гнев не умел так ценить свои произведения, искренне полагая, что такие же, а то и куда более качественные и захватывающие, любой прохожий на улице запросто за пять минут сочинит. Гнев не считал стихотворчество своим призванием, равно как и выступание на сцене, просто в данный период жизни отчего-то не мог без этого обходиться.
Гнев сделал шажок назад, крохотный, практически не заметный. И второй, и третий. Он пятился, понемногу готовясь сбежать, чтобы не успеть надоесть Джею и не услышать, как тот просит его заглянуть попозже. Кстати, такие высказывания Гнев воспринимал завуалированным намёком не возвращаться в принципе, только Джей слишком вежливый, чтобы прямо так и выразиться.

[icon]http://sg.uploads.ru/t/DpSEw.jpg[/icon]

+1

6

[icon]http://sh.uploads.ru/oFfJp.jpg[/icon]Брат вцепился в него так, что на какое-то время у самого Ледяного потемнело в глазах. Сильные руки, которые, кажется, не отпустят никогда, хватаясь за него в этот миг словно за соломинку, рваное, сбитое, сдавленное, смешанное со всхлипом дыхание, от которого у самого встаёт в горле ком. Странное, совершенно непривычное чувство. Слезы... К этому не привыкнуть, это каждый раз как ударом кнута, вспарывающим кожу, жжет все существо. Слезы, которые так хочется стереть, осушить любой ценой. Но все, что он может - только стоять вот так, продолжая обнимать Огненного, давая возможность опереться на себя и - принимая его таким в этот момент. Со всеми его страхами, с болью и смятением, с его неуверенностью, с которой Гнев начал говорить, а под ладонями все ещё чувствовалось, как он вздрагивает, как напряжены его плечи, как, кажется, в любое мгновение он расплачется снова, не сдержав эмоций и дрожащего, такого непривычно тихого для него голоса.
От всего этого сводит собственные пальцы до непроизвольной дрожи, от его слов, заставляющих вскинуть голову, заглянуть в подернутые ещё слезами зелёные глаза, хмурясь на мгновение, а потом - выдыхая с пониманием. Так... Близко. И так понятно. И так неожиданно, почти обжигающе тепло и виновато, что кажется, нечем вздохнуть даже в этом морозном воздухе.
"Ты правда меня искал?" - осознание этого оглушает настолько, что Джей невольно разжимает руки. В это кажется невозможным поверить, и кажется на секунды, что ослышался, и это воображение, которое играет с ним издевательскую, какую-то злую шутку. Искал и... Переживал? Гнев? За него?
Шёпот, которым это сказано звучит едва ли не тише, чем внезапно нахлынувший до головукружения шум в голове. Чуть не пошатнуться от него, не скрывая растерянности и почти что шока.
- Ты мой брат, и ты моя семья... - слова даются тяжёлым и одновременно лёгким сейчас в этой внезапной откровенности признанием. Слова, которые в любой другой момент застряли бы в горле, слова, которые так трудно было произнести, словно отказывал голос.
Нет, никого другого он не назвал бы братом в полной мере, семьей в том смысле этого слова, который принято в него вкладывать. Лишний. Он просто чувствовал себя лишним всегда, со всеми и каждым, как ни старался. Недоумение, напряжение, неловкость - вот что он чувствовал рядом с остальными, словно навсегда отгороженный от них невидимой стеной, идеально прозрачной, тонкой, но прочнее стали, об которую разве что разбиться, да и по ту сторону все равно никто не ждет. Как и когда эта стена исчезла между ним и Огненным, Джей и сам не знал. А, может, и не было ее там изначально. А, может, они ее разбили в пыль и мелкую крошку в их бесчисленных столкновениях, и теперь обжигались об жар и холод друг друга.
Интонации. В них не так уж сложно разобраться, когда и сам чувствуешь себя почти так же, в них сложно не услышать этой боли, не заметить этого чувства, которое пронизывает насквозь каждый раз, когда смотришь со стороны на тех, кем дорожишь, но которым, кажется, хорошо, если не лучше, когда он не пугает, не мозолит глаза, не отравляет жизнь своим присутствием.
Понять это, почувствовать и почти что ужаснуться, ощутив этот такой знакомый горький яд в срывающемся тихом голосе Гнева, в словах, неловких, непривычно путающихся, выдающих с головой его состояние, его волнение и страх. Его брат обычно сыпал ими щедро, разражаясь тирадами, разбрасываясь без стеснения выражениями и мыслями так, что и реплики не вставить в ответ. А сейчас, казалось, каждую фразу он вытаскивал из себя за хвост, словно упирающуюся дикую зверушку, отчаянно стремящуюся спрятаться обратно в свою нору и не показываться на свет.
За такое можно быть только благодарным, до глубины души благодарным за эту откровенность, за его присутствие, и - за несказанное, но прочитанное в междустрочье, больше, чем за произнесенное вслух. Благодарным и - виноватым.
"Всегда все в порядке?" - на это наивное предположение хочется рассмеяться, вот только веселья в этом смехе не больше, чем тепла в вечной мерзлоте. Бегство на землю, как в поисках спасения от мыслей и голосов в собственной голове, поиск тепла среди чужих улиц, голосов, домов, силуэтов. Призраком в толпе, как ни старайся. Призраком льда и снега в ускользающих попытках доказать самому себе, что даже холодом может ощущаться светло и чисто, быть нужен... Ярким, искрящимся серебром. И можно было промолчать, не разрушая эту иллюзию, оказавшуюся такой правдоподобной, что порой, казалось, обманывала даже его самого, но сейчас даже молчание в ответ казалось гнусной и грязной ложью.
- В этот день я обычно… Сбегаю. В какой-нибудь город, подальше от всех, как вот сегодня, чтобы никому не мешать и в то же время не сидеть одному.
Признаться в этом. Признаться в одиночестве, в невозможности найти ни с кем общего языка как в слабости, в этой игре в “хорошо”, когда на самом деле все плохо настолько, что остаться наедине с собой - все равно что сойти с ума. Кажущаяся сила - как парадоксальное проявление боли и пустоты, которых чем больше внутри, тем больше стремление сотворить пусть небольшое, но чудо вовне, делиться с другими тем, чего никогда не получишь сам, и в то же время до дрожи бояться, что даже это окажется никому не нужным.
Флешка, так внезапно оказавшаяся в руке жжет, словно раскаленная, заставляет пальцы вздрогнуть, чуть не выскальзывая, но он ловит ее, судорожно сжимая в ладони. Горло перехватывает спазмом так, что вдох дается с трудом, почти волевым усилием, волной жара по спине, к голове, к щекам, тут же сменяющейся холодом и морозом. И не находится, что сказать в ответ, пока не отпустит в груди предательский шипастый ком, пока не перестанут дрожать невольно руки, которые некуда деть. Больно. Не самое подходящее, но верное слово. Больно так, что Ледяной закрывает на секунду глаза в отчаянной попытке совладать с собой. Больно, стыдно, и - очень тепло. Смесь чувств такая, что не разобраться и не понять в одно мгновение, не осознать их в полной мере, не успеть продумать. Слишком важно, слишком ценно. Слишком доверие, быть может. Получить вот так, словно незаслуженно то, о чем никогда не посмел бы просить. Внимание, заботу, и часть того, что тебе никогда не должно быть показано, и тем более, никогда не должно принадлежать. Слишком много быть может, для такого как он. Слишком много для того, кто не может ничего дать взамен кроме холода, смерти, и редкого тепла.
Снять очки одной рукой, протереть машинально глаза. Кажется, что еще немного, и холод в них сменится обжигающе горячими слезами. Застыть так, переводя дыхание, и чуть не упустить момент. Скрип снега под ногами готового, кажется, сбежать самому, Гнева, заставляет опомниться, убрать флешку в карман пальто, и - успеть поймать за руку, не давая отстраниться совсем.
- Останься, пожалуйста, - просьба срывается с губ быстрее, чем он успевает подумать, быстрее, чем стая вспугнутыми птицами разлетевшихся мыслей снова сбивается в кучу. Голос дрожит тоже, рвет интонации, и приходится сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, чтобы посмотреть в глаза и улыбнуться. Почти что счастливо - вот подходящее слово.
- Если можешь, конечно. Я… Никогда не надеялся, что ты придешь. Никогда не посмел бы тебя попросить тебя об этом, навязаться... - о таком было страшно даже заикаться. Просить о внимании, просить менять какие-то планы, отнимать время у брата, отнимать его самого у их семьи. Чувствовать себя на это не в праве, а потому каждый раз молчать о самом простом, в сущности, желании.
- Уже то, что ты просто здесь, для меня бесценно. А твои песни, - дыхание снова сбивается, - Спасибо. Ты не представляешь, как это много значит для меня.
И нет, он не собирался слушать возражений и заверений. Что бы там ни думал его брат, делиться творчеством, творением - это всегда как чем-то сокровенным. На такую откровенность невозможно рассчитывать, и - невозможно переоценить.
- Хотя, прости, о чем я, здесь для тебя должно быть холодно… - спохватиться, надевая очки снова, словно чтобы вернуться в реальность, понять нелепость своей просьбы и невольно смутиться. Холодно. И снежно. И люди вокруг. Это ему не привыкать ни к тому, ни к другому, ни к тишине. Один он бы остался здесь на всю ночь, не чувствуя этого, не замечая, но заставлять того, кто привык к жару яркого пламени и лавы мерзнуть рядом… Идея возникла в голове внезапно, со всей своей нелепостью и почти что безумием, заставляя его самого замереть на мгновение, а потом все же произнести, сделав глубокий вдох, смутно понимая, что переходит все мыслимые границы, и что брат может послать его с этой затеей как с высшей наглостью, на которую можно было решиться.
- Я не знаю, куда тебя позвать, но… - боги и демоны, да когда он сам настолько смущался, даром что продолжал смотреть в глаза брата, договаривая до конца, - Мы… Могли бы объединить ненадолго наши Чертоги, если ты, конечно, захочешь, и пойти туда.

+1


Вы здесь » What do you feel? » Earth (Anno Domini) » [личный] Underneath the Christmas Lights (c)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC