http://forumfiles.ru/files/000d/d4/04/15727.css
http://forumfiles.ru/files/000d/d4/04/41526.css
http://forumfiles.ru/files/000d/d4/04/26895.css



Justice
ЛС
Wrath
https://vk.com/id330558696

ЛС
Love
ЛС

Матрица Равновесия
андроид
Глава Иезавели
Александр Касс
человек, нуль-медиум
глава Детей Каина
Ненависть
воплощение


What do you feel?

Объявление



Матрица Равновесия
андроид
Глава Иезавели
Александр Касс
человек, нуль-медиум
глава Детей Каина
Ненависть
воплощение



Итак, котики, мы снова открыты.
Собираемся с силами, раскачиваемся, пишем посты!
Вдохновения нам!

здесь может быть ваше имя
...
Wrath
https://vk.com/id330558696

ЛС
Love
ЛС

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » What do you feel? » Earth (Anno Domini) » [личный] Let's rock it!


[личный] Let's rock it!

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://sd.uploads.ru/t/bFCtH.jpg
Я лабаю на гитаре,
Я у мамы музыкант!

Дата и время суток:
15 августа 2025 года.
Вечер.

Место действия:
Англия, Лондон.

Погода:
Не имеет значения.

Участники:
Justice, Wrath.

Предыдущий эпизод:
...

Следующий эпизод:
...

Краткое описание:
Мало кто из воплощений интересуется небольшим хобби Гнева - рок-музыкой. А, между тем, у него есть своя группа, и ничто на свете не способно его смутить, даже одна ледяная зараза, явившаяся на выступление.

[icon]http://forumfiles.ru/files/0019/ab/95/34758.jpg[/icon][sign]http://sg.uploads.ru/t/CysIk.jpg[/sign]

+1

2

Кто-то сбегает от реальности в написание или чтение сказок, кто-то - употребляет наркотики, кто-то стремится уехать подальше от дома, словно от себя можно убежать. Кто-то прыгает с тарзанки, кто-то пьёт так, словно его печень неуязвима. У Гнева же заслоном от всех бед и лекарством против меланхолии являлась музыка. Ему постоянно не хватало громкости, охватываемого инструментами диапазона звучания, спецэффектов, энергетики толпы и, конечно же, слов. Речь - вообще довольно убогое средство выражения чего бы то ни было. Однако, приходилось довольствоваться тем, что есть. Приходилось брать - и пальцами по струнам, буквально выдирая из них всё, на что они способны, и даже немного сверх этого. Приходилось кричать, надрывая голосовые связки, сходя с ума в вихревой вакханалии концерта. Приходилось пламенеть своей рыжей гривой - как знамя, как символ, как призыв к революции, и пусть троны владык земных и божеств небесных пошатнутся, пусть всё рухнет вниз и разольётся на миллиарды уничтоженных звёзд, да столкнутся, поглощая друг друга, Галактики! Гнев посвящал этому всего себя, несмотря на то, что вряд ли толпа смертных была в состоянии понять сокровенный смысл его текстов. В том числе и товарищи по группе, среди которых не обнаружилось ни одного его адепта, даже потенциального. Хоть играли прилично, и на том спасибо. Гнев их в принципе мало уважал и никак не мог изменить отношения - не заработали они его дружбу за полгода совместного творчества.
- Взгляни, как время беспощадно,
Почти иссяк в часах песок.
Гремит последняя команда -
И кровью напоён восток.
Должно быть, выжил я случайно,
Ведь уцелеть я не хотел.
Из сердца проклятую тайну
В мир выпустить я не посмел.
Разве здесь кто-то способен оценить, увидеть, распробовать вкус этих строк? Кто-нибудь решит, будто это о войне, а лирический герой - возвратившийся домой солдат, и, в общем-то, не будут совсем не правы. Однако, не только война оставила в нём неизлечимый, саднящий днём и ночью след. Да и к чему им знать, они уйдут - и забудут. Он ничего для них не значит. Удобно, когда все глядят, по сути, сквозь тебя, и никого не волнует твоя личность и всё, что с ней происходит. Как исповедь, лишь немного в иной форме.
- Сегодня я подобен тени,
Что гуще там, где ярче свет.
Молчат глаза о преступленье,
В душе прощенью места нет.
Я - дезертир своих сражений,
Ты - тот, кто смотрит в пустоту
Сквозь вечность, ты бесстрастный гений,
Что разделил мою мечту.
Никогда, никогда адресат этой песни не должен узнать, что она для него! Гнев бы провалился сквозь землю, если бы тот услышал её! Самый ужасный расклад из возможных - ведь, выступая, Гнев, конечно, словно бы воспарял над всей остальной реальностью, но и уязвимым, нет, даже беззащитным становился тоже. Единственный, кто наверняка догадался бы о смысле каждой фразы, раскусил бы Гнева, как вовсе не такой уж крепкий орешек. Проницателен, гад. Чем меньше этот тип осведомлён - тем Гневу спокойнее. Ещё не хватало, чтобы и этот полез ему в голову и стал там копаться.
- В своём Аду я помнить должен
И каждый шаг, и каждый вздох.
Туда, где Рай твой расположен,
Войти, к несчастью, я не смог.
Оттенки бешенства и страсти
Сгорят, оставив только прах,
И распахнёт с рычаньем пасти
Мой демон, мой бессмертный страх.
Мрачные, нагнетающие атмосферу стихи... По ним Гнев проявил себя признанным специалистом. Сколько бы он ни пробовал писать, более-менее удачным выходило лишь нечто подобное. Всему остальному не хватало правды, насыщенности, осязаемости. Он не мог потрогать свои позитивные или хотя бы нейтральные строки, а эти вот - они дышали, их тёмная энергетика била фонтаном. И Гнев не собирался ограничивать себя только потому, что они напоминали творчество человека в депрессии. Молодёжи определённого склада, той, что сгоряча ударяется в декадентство, по вкусу, чем хуже - тем она сильнее возбуждается. Он выплеснет всю тоску, всю злость, всё одиночество, несмотря на толпу вокруг - непролазное, как заросли шиповника вокруг дворца принцессы из старинной истории. И ему плевать, что о нём сложится впечатление как о слабом или не владеющем собой, он попросту не был в состоянии ничего скрывать, как поражённый тяжёлой болезнью на последней стадии не может скрыть её признаки на лице и теле. Гнев агонизирует, он полностью потерял умение управлять собой. Но сегодня - его бал и его правила! Кого не устраивает - вон в том направлении выход! А, впрочем, заметно ли это со стороны не-воплощениям? Это на энергетическом и эмоциональном фоне его сейчас штормит так, как людям и не снилось, сочетание цветов богаче, чем у большинства из них, в нём резвилась почти вся палитра.
- Дверь заперта на ключ к свободе,
И власти нет сломать её.
Нет Джокера в моей колоде,
Уж ждёт добычи вороньё.
Вновь на поклон идти мне впору,
Не знаю, как тебя молить,
Мне не взойти на эту гору,
Судьбу, увы, не изменить.
Ну же! Глотать воздух этого помещения! Все братья и сёстры отлично обходятся без него, он не поверил в ложь, но всё равно отчего-то решил выбрать жизнь, хотя всё здесь ему уже не первую сотню лет как пресно. Он хотел рыдать, хотел хохотать, хотел швырнуть гитару об пол, но вместо этого продолжал играть, словно она приросла к нему уродливым придатком, высасывающим силы. Интересно, похожа ли эта песня на страдания по неразделённой любви? Как будто он взял бы за исходную тему нечто столь тривиальное и скучное! Не всё в мире вертится вокруг этой долбаной стервы, чтоб ей пусто стало! На самом деле Гнев, конечно же, не желал ей настоящего зла, но в те пару часов, что он выступает здесь, она нежеланный гость, и он выходит из-под её многотонного груза, довлеющего над ним, сбрасывает цепи... Он бы преувеличил, сказав, что она ему надоела, но её влияние на его жизнь, даже если она находится далеко и не имеет ни малейшего понятия о том, где он и чем занят, угнетало и душило, лишало воли. Нет-нет, песня о чём угодно, только не в её честь! Песня о том, во что он превратил свою жизнь, о том, что на нём живого места нет, не станет слюнявым нытьём про отсутствие взаимности!

[icon]http://forumfiles.ru/files/0019/ab/95/34758.jpg[/icon][sign]http://sg.uploads.ru/t/CysIk.jpg[/sign]

+3

3

[icon]http://sh.uploads.ru/oFfJp.jpg[/icon]Рок-концерт - это вам не оркестровые исполнение, не напыщенный, обитый бархатом, расписанный псевдо-золотом зал. Здесь нет этого наигранного пафоса, унылой серьёзности, и - лицемерия. Сюда не приходят те, кому все равно, только для того, чтобы "культурно провести досуг", нет, сюда приходят, чтобы окунуться в эмоции, пропитывающие зал насквозь, рвущиеся вихрем со сцены, закручивающиеся в резонирующей толпе, отдающиеся в гулком ритме колонок, заставляющем, казалось, пульс сотен людей синхронизироваться с темпом и движением музыки...
Самое подходящее место для ледяного воплощения, про которого говорят, что у него нет души. Самоё идеально подходящее для того, кто большую часть своей безумно долгой жизни носил холодную и спокойную маску. Джей горько усмехнулся этим мыслям, глядя на сцену. Принятие? Такое простое, и такое безумно сложное в исполнении слово.
У каждого из них свои слабости, свои пристрастия, о которых не принято рассказывать другим. У каждого есть то, что становится страстью, вопреки здравому смыслу, и он сам - не исключение, даже если его пристрастия сдержаны, даже если их порывы так редки.
И если Гневу нравится петь на сцене, раздирая в эмоциональном порыве пальцами крученые струны гитары, которые, он был уверен, горят почти в прямом смысле от его прикосновений сейчас, кто сказал, что он, Справедливость, не способен прочувствовать ее столь же глубоко?
Это было даже не странно - быть почти что влюбленным в звук, в его движение подобное дыханию самой жизни, слушать, нырять в него как в воду, держать на кончиках пальцев, перебирающих клавиши, видеть, как почти что материальную волну. У каждой свой цвет, у каждой свой темп, своя главная тема. Он любил слушать с незапамятных времен, когда это еще были резные флейты, сквозь эпохи, дарившие миру один за другим все более сложные инструменты, новое звучание, новые ритмы. Он любил играть, с тех самых пор, как появились первые клавишные неуклюжие подобия фортепиано. Но окончательно и бесповоротно потерял голову уже на рубеже последних столетий. И вот в этом Джей предпочел бы не признаваться никому. Да и кто бы вообще поверил, что он на такое способен?
Выбираться на концерты стало привычным делом, а эмоции людей - ярким полотном переплетающихся энергий, в котором не обязательно было даже искать свои. Но все это меркло по сравнению с тем, что происходило сейчас. Когда на сцене солирует воплощение, все остальное кажется тусклым, смазывается, уступает подлинной стихии звука и силы.
Знал ли он, чья это группа, знал ли, кого увидит? Да, разумеется. Джей не был идиотом, и не попытался бы врать ни Гневу ни себе, что пришёл случайно. Узнать, чья это группа и не прийти - было выше его сил.
Нет, он не рвался в первые ряды поближе к сцене, не толкался в толпе беснующихся в водовороте стихий и эмоций смертных, стоя, прислонившись к дальней стене, упираясь в неё затылком, отбивая по холодной, грубо покрашенной краской поверхности ритм песни пальцами, невольно - как по клавишам, оставаясь в почти темноте, из которой свет прожекторов казался ярким и бил по глазам, бликуя на стеклах очков. Слушать и слышать больше, чем способны услышать люди, слушать, чувствовать и понимать больше, чем поймет и почувствует хоть кто-то кроме них двоих в этом зале. Поддаваться этому состоянию, не пытаясь ни сопротивляться, ни погасить.

Ритм. Вой гитары, как раненого зверя отдаётся в ушах. Это даже не лирика, это состояние рвущейся и мечущейся души, захлестывающее с головой, пронизывающее своим... Отчаянным горением. Яростным, загнанным, живым, но остро болезненным, на грани припадка, какой случается у тяжело и безнадёжно больных, почти агонии, но все ещё не дошедшей до смерти. Слова... Слова здесь лишние, когда это переплетение звука, силы, когтями впивающееся в самую суть тебя, затягивающее глубже, ещё, туда, где... Отогнать непрошеные мысли, отрезать их усилием воли, хмурясь, заставляя себя выслушиваться в текст, в каждую строчку, в каждое слово, невольно оставляя на краске царапины от ногтей. Понимать, быть может, даже слишком хорошо. Слишком больно это слушать, и в то же время... Так важно, так нужно слышать хотя бы уже просто для того, чтобы знать, даже если это знание распарывает, препарирует тебя по живому, чтобы покопаться внутри, вывернуть безжалостно и бросить потом так, доедать внутренним демонам, как подачку. Знать, видеть как сходит с ума в этой попытке выплеснуть из себя всю боль и горечь тот, кто был ему больше, чем просто братом. Понимать и принимать - не осуждая, не пытаясь ни остановить, ни помешать.
О, он сам мог бы добавить в эту палитру эмоций так много слов и так много красок... О том, как, например, невыносимо больно жить и дышать, когда каждый вздох - усилие над собой, борьба с призрачностью собственного существования, каждый прожитый день требует основания, подписанного кровью, становясь маленькой победой в ежедневной непрекращающейся войне. О том, как это, быть палачом, когда все нутро выворачивает каждый раз от ощущения чужой крови на своих руках, о том, как это - вечно стремиться к недостижимой утопии, утопая в жестокости реального мира и собственной сущности.
Обжигающий холод под пальцами заставил вздрогнуть, смахнуть ледяное крошево на пол, усилием воли запереть свою возмущенную таким безобразным обращением с ней силу поглубже.

С судьбой я спорил от рожденья,
Сдирая крылья в кровь и прах.
И смерть не стала избавлением,
Я пленник, раб в её руках.

Слова срываются шёпотом без голоса, в ритме музыки, вырванная потоком эмоций, хлещущим в зале, образующим воронки, правда, которую никому не следует знать.
Хватает уже того, что самому хочется почти что кричать от собственного бессилия и загнанности. Ни до кого не достучаться все равно, он как инструмент, о котором вспоминают лишь когда что-то где-то идёт не так, что люди, что воплощения. И он скорее похоронил бы себя в собственном разбитом в прах, пропитанном насквозь чернотой Чертоге, чем признался в том, насколько это все паршиво на самом деле в любой другой момент. Но в этом эмоциональном шторме сломается любая выдержка, выдирая откровенность с бесцеремонной яростью.
Да и гори она огнем! Ярким пламенем пополам с серебром.

Я за ответ продал бы душу,
За право пересдать расклад.
Исправить все, что сам разрушил,
Переписать на новый лад.

О, как дорого бы он дал за возможность решать самому, по-настоящему, не рваться между равнодушным долгом, кажущимся вечным выедающим насквозь чувством вины и - истинными желаниями. Как дорого бы дал за возможность изменить этот мир, перекроить его заново, только бы разжечь вновь яростное пламя. Музыка, дикая пляска эмоций вела и требовала действий, откровения в ответ на откровение. Джей оттолкнулся от стены, обходя зал по проходу, направляясь к сцене. Каждый сходит с ума по-своему. Каждый имеет право быть собой настоящим хотя бы иногда. Не запрещать, не лезть с советами, он не психотерапевт, в конце то концов, чтобы копаться в чужой душе. Он воплощение, которому не все равно на то, что происходит. Даже шаги подчиняются заданному музыкой ритму - быстрые, резкие, жесткие, все ближе.
Поймать взгляд и потянуться к Гневу мыслью, силой, эмоцией, острым желанием просто быть рядом в этот момент, без подтекста, без жалости, предельно простым. Без слов и комментариев. Кому они здесь еще нужны?
Подняться на сцену, оттеснить клавишника, не терпящим возражения жестом от инструмента. Человеку не справиться здесь с этим накалом, их энергия просто теряется каплей в этом шторме. Клавиши же послушны, покорны его рукам, из них можно извлечь гораздо больше сейчас, стоит лишь им двоим захотеть.
- Играй, - на выдохе, надеясь, что Гнев поймет его правильно, в этом стремлении ему подыграть, сделать аккомпанемент достойным творчества Огненного воплощения, вложить в него больше, чем могут люди. Предельно открыто, не скрывая ни мыслей, ни чувств, как никогда не раскрылся бы ни перед кем другим. Никогда после он не вспомнит ему о том, что здесь было, никогда больше не придет, если укажут на дверь, - Играй, что угодно.

+2

4

Джей! Этот-то что здесь потерял?! Как некстати, как это неловко и... поразительно вовремя. Гнев не верил в случайные свечения обстоятельств, когда его так явно макают носом именно в то, чего он до одури, до сведённых судорогой пальцев не хотел бы. Значит, Джею было суждено застать и услышать это посвящение, почти украсть его, как признание и призыв, из уст Гнева. Ледяной Судья как будто преследовал его. Но... Гнев просто принял своё положение и не стал просить охрану или кого-то ещё прогнать со сцены обнаглевшего, зарвавшегося чужака. Ему стало интересно проверить, к чему приведёт этот парадокс, абсурдное в своей нелепости явление Джея народу, который его не ждал и не приглашал. Кто вообще и когда ждал бы Джея? Кто будет ему рад? Наверно, нет таких, все принимают его за говорящую скульптуру из замёрзшей воды, одну из тех, что появляются зимой и восхищают людей своей бесстрастной грацией сверкающих в этой прозрачной имитации жизни существ, чья судьба - либо быть разбитыми вдребезги неосторожностью и неуклюжестью зевак, а то и нарочно, не терпящими чужой красоты вандалами, либо растаять в лужи по весне.
- Джастин, всё нормально, это мой друг. Сегодня он будет выступать с нами, - проговорил Гнев, не встречаясь взглядом с Джеем и даже не смотря прямо на товарища по группе. - Прости, что не предупредил заранее, я забыл, ты же меня знаешь... Мы с ним во многом похожи, и я никак не могу ему отказать. Я вас потом познакомлю. А сейчас...
Он так надеялся, что Джастин его поймёт и не станет осуждать за этот внезапный финт ушами - решение поддержать заявившегося невесть откуда и нарушившего установленный порядок вещей странного парня, даже не поздоровавшегося, не удосужившегося подумать, как это будет выглядеть для всех остальных со стороны. Ничего, Гнев обязательно выговорит ему - потом. А теперь надо сосредотачиваться на выступлении и не вынуждать публику томиться в ожидании чересчур долго, даром что в составе произошла непредвиденная замена, и к ней ещё придётся приноравливаться, ведь остальные тоже впервые видят Джея и не понимают, на что он способен. Джей же только притворяется спокойным, флегматичным и уравновешенным, но Гнев-то помнит, Гнев осведомлён, что уломать этого на самую безумную и потрясающую авантюру, шансы выбраться из которой будут составлять один на миллион - раз плюнуть. Если знать, как и на что поддеть.
Гнев задумчиво, как бы пробуя звук на вкус, осторожно, как проверяют температуру воды кончиками пальцев ноги, перебрал струны. Нет, это никуда не годится, надо сочнее, ярче, глубже, надо, чтобы им казалось, будто мелодию играют прямо на их нервах! Так, чтобы она сбивала дыхание и будоражила мозг!
- У меня есть песня, которую я написал для тебя, - Гнев широко, лучезарно, ослепительно улыбнулся Джею, и его рыжая грива полыхнула королевским алым и грозным багровым, с золотыми сполохами на кончиках прядей. Людишки - мастера изобретать объяснения необычному, решат, наверно, что перед ними голографическая проекция, или что освещение так упало. - Благодарю тебя за то, что улучил минутку зайти, я до самого конца не был уверен, что ты приедешь!
Он развеселился - в самом деле, забавнее некуда! Джей, как выясняется, тот ещё затейник, можно заранее посочувствовать публике! Они вдвоём тут всё разнесут... Да, вероятнее всего, в ком-то веке не буквально, хотя полностью такой вариант исключать не стоит. Но разнесут. Здание будет шататься до основания!
Однако, не от грома. Эта песня вызовет разве что слёзы - но кто они такие, чтобы публично плакать? Души, трепещущие вместе с каждой нотой. Нежность и горечь, разбавленные верой в то, что будущее всё-таки можно исправить. Ведь можно же, правда? А иначе зачем жить? Для Гнева каждодневная битва входила в понятия о нормах бытия. Без вызова и сложностей он бы потух, выцвел, стал бы мутной серой тенью. Но его истинная цель - оставаться непревзойдённым источником всеобщего протеста пустоте, скуке, однообразию, банальщине и пошлости затасканной, как половая тряпка, реальности.
- Я убеждал себя, мой брат,
Что мы неправильные братья,
Меж нами лишь бои гремят,
А не семейные объятья.
И я, найдя в тебе врага,
Себя сжигая в злобной страсти,
Не говорил, как дорога
Мне, брат, твоя улыбка счастья.
Тебя искал в тяжёлых снах,
Желал путей пересеченья,
Но нет надёжности в веках -
Они меняются в мгновенье.
Хотел я жизнь тебе вручить,
Но смерть отдал, в насмешку будто,
И вьётся тающая нить,
Бледнея с каждою минутой.
Покуда мир остыл не весь -
Я буду в нём искать дороги.
Да, много мы умеем здесь,
Но, к сожалению, не боги.
Недосягаем идеал,
Грешим мы, брат, напропалую.
И получил ты, чтобы знал,
Сегодня выигрыш всухую.
Ну, да, только это и петь смертным, как же. Им известны слова, но догадаются ли о смысле? Вряд ли. Начнут искать иносказательный подтекст - метафоры там всякие, аллегории. Им невдомёк, что Гнев всегда выражается предельно прямо и открыто, и никаких дополнительных усложнений и туманных намёков он не вводил. Они притихли. Не понравилось? А, какая разница! Гнев сомкнул веки и запрокинул голову, до боли стиснул зубы и до побелевших костяшек сжал гитару. Он не собирался делиться этим с Джеем, но тот застал его врасплох! Не то, чтобы Гнев об этом сильно переживал, но теперь не мог унять любопытство. Оценит ли Джей? Гнев предложил бы, в свою очередь, спеть и ему, но внезапно застеснялся навязываться с таким дерзким желанием. Хотя Джей бы смотрелся весьма эффектно, наверняка расколотил бы вдребезги сердца фанаток всех возрастов, а, может, и фанатов тоже. По мнению Гнева, Джей был достаточно великолепен, чтобы при одном беглом взгляде на него потянуло сменить ориентацию.

[icon]http://s8.uploads.ru/t/s3Li7.jpg[/icon]

+1

5

[icon]http://sh.uploads.ru/oFfJp.jpg[/icon]Во многом похожи? Да, это было бы нелепо отрицать. Похожие и отличающиеся друг от друга настолько, насколько только могут быть лед и пламень. Насколько только могут походить друг на друга такие воплощения, как Гнев и Справедливость. Вот только какое людям до этого дело, до них настоящих? Какое дело всей этой собравшейся у сцены и на сцене толпе до того, что на самом деле происходит между ними двумя, как давно, почти вечность они знают друг друга, и что могут значить на самом деле какие бы то ни было слова.
Пауза, как вдох перед заплывом, перед тем как оба нырнут с головой в эту начатую по его инициативе авантюру, абсурдную даже по сути своей. А и не все ли равно, если это настоящее может не повториться потом уже никогда? Растерянные лица участников группы, выжидательные - зрителей, странное, непривычное ощущение - стать вдруг объектом пристального внимания, как повод почувствовать себя не в своей тарелке для того, кто привык вечно быть тенью в стороне ото всех и каждого. За редким, невероятно редким исключением. Но даже оно сейчас смущало мало, лишь добавляя внезапной остроты, как специями ко всей этой еще не сыгранной нотке безумия происходящего.
Клавиши под одними руками, струны под другими. Так мало, так много. Секунды задумчивости, секунды, на выдохнуть, и осознать, что они могут натворить вдвоем. В прямом и переносном смысле. Может быть, в кой-то веки из этого получится что-то дельное? Совместное творчество их двоих? А что, в прошлом, изредка это получалось даже неплохо, может быть получится и на этот раз? Не все же им сотрясать основы мироздания, рассыпая искры пламени и расколотого льда, выворачивая все вокруг своим контрастом.
Встретиться взглядами, совпасть ощущением, этим чувством напряженного, азартного, нервного на самом деле, как пир во время чумы, веселья. Нет, в нем нет ни капли наигранности, в нем нет фальши. Так веселятся те, кто слишком хорошо знает, что жизнь на самом деле - вовсе не приятная прогулка между рождением и смертью, радостью вечной борьбы, улыбающимся танцем босиком по битому стеклу. Но кто сказал, что даже в таком танце не может быть вдохновения.
Песня? Для него? А вот на такое заявление можно лишиться и дара речи от растерянности. Слишком внезапный, слишком ценный подарок? Да, безусловно, какой бы она ни была, и что бы сейчас ни прозвучало.
Руки тянутся к настройкам синтезатора машинально, подрагивают пальцы от какой-то непонятной, внезапной дрожи, морозом по спине, вверх, до лопаток, заставляя вздрогнуть всем телом, но не от холода, а от какого-то странного, неосознанного наития. Машинальность, отточенность и привычность движений, и замершее натянутой струной внутри ожидающее нечто, внезапно участившийся пульс и внешнее, почти что спокойствие.
- Я прихожу всегда, когда меня зовут, - ответить на это понятное только им двоим заявление, только им понятными словами, глядя на то, как преображается его брат, едва-едва не принимая сейчас свой истинный, такой знакомый по Чертогам внешний облик. Вот так и рождаются слухи и домыслы всех мастей, вот так и раскрываются похороненные было секреты, срываются покровы с внутренних, тщательно укутанных тайн. В такие вот мгновения, наполненные пьянящей искрой внезапно нахлынувшей, почти что злой откровенности. А, впрочем, одним слухом больше, одним меньше, их и так хватит с лихвой после этого вечер. И нет, Джей даже не собирался вникать в то, что придумают, расскажут, напишут потом про это люди, о чем будут шептаться между собой. Все это не имело и не могло иметь сейчас никакого значения, растворись оно и пропади пропадом в полумраке зала впереди, сливающегося в единое колышущееся нечто, гори оно ярким пламенем в свете прожекторов и подсветки. Здесь нет места размышлениям.
Вступление, первые ноты, раздающиеся почти что в полной тишине зала перебором гитарных струн под чуткими пальцами, сплетающиеся в мелодию, от которой ком встает в горле. Горько, болезненно, так легко пробирающееся в самое сердце звучание, понятное уже даже без слов, почти что исповедью. Это даже не плач, нет, кто они такие, чтобы превращать свою жизнь в сожаление и рыдание, это звук, это слова, в краткой глубине которой яркое пламя сожженных тысячелетий, холод пустоты, и слишком долгое молчание. Звук, каленым железом по нервам, трепещущий, нежный, подхваченный его пальцами, отзывающийся в переборах клавиш. Так - просто, так предельно понятно. Так до глубины души принимаемо, что попасть в этот ритм, в этот настрой легко и больно как дышать. Сплетающиеся аккорды, прочувствованные настолько, что о них не приходится даже думать, рождающиеся, звучащие ответом изнутри. Больно? Да, это больно, это даже страшно, остро, как нож, входящий под лопатку холодным лезвием… И в то же время странно, почти обжигающее тепло глубиной этого признания.
Несколько мгновений тишины, силуэт с гитарой на сцене перед глазами. Не столько видеть, сколько чувствовать напряжение в этой позе, в этом движении, во вцепившихся в инструмент как в последнее спасение пальцах. Ожидание? Да, ожидание ответа. Горько. Но мелодия еще звучит эхом под его руками, музыка, заданный тон откровенности. Не дать ей стихнуть окончательно, не дать замереть, чтобы не потерять это мгновение такой внезапной открытости, продолжить играть.
Снять очки, чтобы не мешались и надеть гарнитуру - секундное дело. О, может быть об этом он потом еще пожалеет, но только не сейчас, когда просто невозможно ответить иначе, никакими словами, сухими и бессмысленными, никакой благодарностью. Только также, переплетенной с мыслями, с чувствами, со всем, что было и не было за безумно долгую жизнь, музыкой, в другую тональность, немного в другую вариацию, импровизации, не давая себе задуматься.
- Всегда как тенью в стороне,
Тебя врагом я не считая,
Бой принимал назло себе,
В твоем огне не раз сгорая.
Мой брат, кто мне дороже всех,
Плечом к плечу бы встать с тобою,
Хотел бы твой я слышать смех,
Но лишь карать дано судьбою.
Не повернуть нам время вспять,
Идти мы можем только дальше,
Искать мотив, играть опять,
Не дать ему стать лживой фальшью.
Пока нам есть куда идти,
Я буду рядом в том сражении,
Мой брат, сейчас на том пути,
Победы нет и поражения.
Признание, как оно есть, с терпким привкусом чувства вины, обещание и почти что клятва, и никакого двойного дна, никакого лишнего подтекста. Все как есть, и не важно, совершенно не важно, кто и что будет потом обо всем этом думать, пусть как хотят. Люди, придумавшие дурацкую поговорку, что молчание - золото, да знаете ли вы, что порой молчание оплачивается кровью, даже жизнью? Песня, которой не должно было быть, голос, который никогда и никто не слышал вот так. Петь. Да, Джей умел это делать, но никогда не думал, что кому-то кроме пустоты доведется это услышать и об этом узнать. Дать звуку замереть на последних словах, раствориться в тишине, и перевести дыхание. Нет, здесь нет сегодня ни выигравших, ни проигравших, и просто несправедливо было бы промолчать.

+1

6

Эта сторона жизни Гнева была слишком приватной, слишком тщательно оберегаемой от вмешательства других воплощений, и он понимал, что ещё не скоро простит Джею столь бесцеремонное вторжение, которое Гнев постарался смягчить, как мог. Не для публики - для товарищей по группе. Возможно, Джей решил, что Гнев просто подобрал их где-то или примазался на невесть каких правах к уже существовавшей группе, но ни во что их не ставит... И неудивительно, ведь Гнев сам немало постарался для создания себе такой репутации. Но теперь он изо всех сил каждый раз старался ради них. Для очередной горсточки людей, благодаря которым мог ещё ощущать, что человечество не вполне пропащее, и ради этих единиц всех остальных не стоит бросить разлагаться в их полное удовольствие. Он никогда не применял на них свои способности, и другие воплощения тоже не подпускал к их такими слабыми свечами в полном мраке мерцающим и колеблющимся в попытках не погаснуть с прощальным шипением жизням. Джей злоупотребил доверием Гнева, перегнул палку. Это было грубо и неприлично по отношению к ребятам, и перед ними ещё придётся объясняться. Вот Фиора, ударница, повелительница барабанов, её коротко стриженые фиолетовые волосы безупречно гармонируют с цветом одежды, она похожа на инфернальную эльфийку из дарк-фэнтези с настолько давно победившим злом, что ни у кого нет даже мысли восставать под чёрным небом. Вот Кира, бас-гитарист неопределённого для публики возраста и пола, специально попросивший ни в каких источниках данную информацию о нём не указывать, зачёсывающий длинные зелёные волосы на правую сторону и всегда надевающий мрачные балахоны на концерты. Его инструмент изготовлен для него персонально, под заказ, и отчасти напоминает косу, намекая на архетипичную Смерть. Джастин - клавишник, его и заменил Джей. Ещё была Дениза и её демоническая скрипка, но половина партий не подразумевала её участие. Кроме скрипки, Дениза умела исполнять всякую всячину на саксофоне, арфе, тромбоне и флейте, её познания в музыке вообще поначалу ужасали остальных, потому что они боялись скандалов на почве оскорбления её чувства стиля и музыкального вкуса. Ничего, притёрлись, она стала неотъемлемой частью команды. Играя, Гнев воспринимал их и себя как части единого организма, функционирующие в идеальном созвучии и согласии, превращаясь в нечто гораздо большее, чем все они по отдельности. Гнев ни в мечтах, ни в кошмарах не подозревал, что подобной степени слияния можно достичь и со смертными.
- Итак, дамы и господа, какую песню вы хотите ещё? - Гнев обратился к публике, не оборачиваясь на Джея. Такая маленькая месть за внезапное вторжение - сделать вид, что не услышал и не заметил. - Мы уже устали, так что она будет последней.
Перекрикивая остальных, каждый из толпы попытался предложить что-то, но вскоре мнения пришли к единому знаменателю.
- "Вечный свет"! Мы хотим "Вечный свет"! - кричали они, размахивая руками.
Ах, эта песня! Гнев бы предпочёл не исполнять её сейчас. Не в таком состоянии духа, и уж тем более не при Джее. Но увы, ничего не попишешь, заказ есть заказ. Гнев улыбнулся, пробежал пальцами по струнам, извлекая начальный аккорд, и тут же механизм привычно запустился, все как один организм, давая ему ощущение поддержки, приветливых мягких рук, раскрытых ему навстречу. Эти люди - его близкие, они не бросали его в трудные минуты и стали талисманом, отдушиной, постоянным праздником для него. Гнев помнил, как мать Фиоры однажды тяжело заболела, и он обежал буквально весь мир - через Врата, а потом нашёл лекарство и чуть ли не вытряс его из врача. Кажется, тот принял его за сумасшедшего бандита. Он помогал младшему братишке Киры с историей, рассказывая не то, что пишут в учебниках, а то, что реально было, и растолковывая, как это могло в итоге выродиться в то, как это преподают в школах и университетах. Гнев действительно принимал участие в буднях тех смертных, кто оказался в числе его приближённых.
Рок-музыка - это песнь гнева в чистом и концентрированном виде. Это способность говорить прямо от сердца, не беспокоясь о том, какое впечатление оно произведёт и кого заденет, неважно - в хорошем смысле или плохом. И она стала лучшим, что он имел после Нижнего Предела.
- Сыплется золотом время в гигантских часах,
Смотрит на нас бесконечность, мы - дети в слезах.
Тёплым и трепетным светом сияет надежда в сердцах,
Вьётся цветочная лента в её волосах.
Завтрашний день лишь обман,
Горе - что твой океан,
Но сквозь него
Чисто, светло,
Ярко течёт вечный свет,
Свет, что нам дарит любовь.
Вот почему он не хотел петь ее! Гнев пытался избежать упоминаний об этом чувстве сегодня. Нет, он не поссорился с сестрой. Просто его жизнь не центрована исключительно на ней. Ему нравится говорить и о других серьёзных вещах тоже. А эту песню он написал как раз-таки под впечатлением от одной из встреч с ней.
Эта мелодия получилась гораздо более жизнеутверждающей и бодрой. Хотя совсем без ноток печальной лирики Гнев, разумеется, не смог.
- Вы отрицаете опыт всех прожитых лет,
Верите в сотни и тысячи странных примет.
Вы уж давно заплутали в дождях и во лжи,
Сколько предательство в наши дни стоит? Скажи!
Воры из сказочных стран,
Ваших грехов океан,
Но сквозь него
Чисто, светло,
Ярко течёт вечный свет,
Свет, что нам дарит любовь.
Рвётесь и рвётесь вы с новой страницы начать.
В сердце легко вам чужое словами стрелять.
Вновь на закате пылают в крови облака,
Летопись проб и ошибок идёт, за строкою строка.
Заново начался круг,
Словно тяжёлый недуг.
Но сквозь него
Чисто, светло,
Ярко течёт вечный свет,
Свет, что нам дарит любовь.

***

- Джей, я очень тебя прошу, больше никогда не смей влезать вот так! Ты поставил меня, нас всех, в неловкое положение по своей дурацкой прихоти! Ты опустил Джастина у публики на глазах!
Как только их отпустили со сцены, и они оказались в коридоре между подсобными помещениями, Гнев тут же с жаром напустился на Ледяного, пылая, что твой феникс. Странно, если учесть, что он сам поймал Джея после выступления за рукав, чтобы Ледяной не сбежал, и чуть ли не силком затащил сюда. Однако, чересчур уж велико оказалось его желание как следует распечь брата на все корки.
- Не надо, прошу, я вовсе не обижен, - подошёл к ним Джастин. - А ты сказал, что вы похожи, значит ли это, что... - он с любопытством уставился на Джея.
- Да, - кивнул Гнев, не видя ни малейших оснований скрывать данный факт. - Он воплощение Справедливости. Теперь вы можете прямо заявлять, что она существует! Вот, потрогайте, если не верите!
Джей сам притащился и на сцену вылез - пусть теперь, как взрослая личность, расхлёбывает последствия! А Гнев подурачится. Заодно и подшутит над чрезмерно строгим и суровым Судьёй.
- Я поверила, что высшая справедливость есть, когда мы повстречали тебя, - заявила, смеясь, Фиора.
- Ну, прости, я всего лишь Гнев!
- Ага, и пламенный красавчик, ты невыносимо горяч, детка, и мы тебя никуда никогда не отпустим! - добавила Дениза, потянувшись, чтобы обнять его за шею.
- Прекрати это! - Гнев шарахнулся назад и заслонился от неё руками.
Впрочем, несмотря на преувеличенное сопротивление, он вполне наслаждался происходящим. Чувствовал себя дома, в уютной и комфортной для него стихии. Было заметно, что такого рода общение для них обычное.
- Моё предположение подтвердилось. Было очевидно, что ты его не звал. У тебя всегда всё на лице написано! - подхватил или подхватила разговор Кира. У этого индивида и голос холодной андрогинностью не позволял определить половую принадлежность.
- Да, вот, понимаешь, некоторые не в курсе, что о таком предупреждать полагается! - Гнев глубоко вздохнул. - Джей, ты хоть осознал, как это неловко выглядело?
- Вы враги? - уточнила Фиора.
- Что? - Гнев аж моргнул от неожиданности.
- Судя по содержанию твоих песен...
- Ах, нет, что ты! Мы лишь соперники... Мммм... Мне срочно необходимо слово, определяющее отношения, основанные на столкновениях и делающие обе стороны через постоянную борьбу лучше и сильнее!
- Но это же о нём ты нам рассказывал, да? - нервно выдохнул Джастин.
- Так точно, - Гнев беспечно кивнул.
Его развлекала вся сложившаяся ситуация. Ну, ещё бы, Джей знакомится с адептами Гнева, опровергающими расхожее представление о том, что Гнев-де берёт одних вояк всех сортов и масштабов. А вот нет, физические навыки и умение обращаться с оружием для него не главное, равно как и стремление завоёвывать страны и покорять народы, или, напротив, сбрасывать гнёт оков. В общем, неважно как и почему, лишь бы подраться... А вот нет, выкусите, он сходится и с мирными жителями, ничего опаснее хлебного ножа отродясь не державшими. Гнев внимательно изучал реакции Джея на каждую реплику и каждый жест группы. Он прекратил переживать из-за того, что Ледяной сунул нос в его приватную зону. Ничего страшного, пусть приобщается к красотам неформальной культуры.

[icon]http://sh.uploads.ru/t/LnmEN.jpg[/icon]

+2

7

Сплетение музыки и слов, ноты, прошивающие текст своими стежками, дополняющие смысл собою. Да, Джей любил музыку именно за это, такую музыку за ее откровенность любил особенно. Рок - не лирические баллады с их туманной недосказанностью, не классические произведения, в которых порой не хватает живых эмоций, запертых под правилами и слишком закрученной пружиной академичности, нет. Какой бы ни была песня, каким бы ни был мотив, они были глубже и чище, чем все остальное вместе взятое.
Да, ему, Ледяному, возможно, сложнее всех было разбираться во всех оттенках чувств, проникать в потаенный смысл сказанного, вникать в подтекст жестов и взглядов. То, что ему изначально не было дано, то, чему приходилось учиться, день за днем, снова и снова совершая ошибки. Так... Часто, на самом то деле. Как он ни старался понимать этот мир, людей, даже собратьев, порой казалось, что все это иллюзорное понимание ускользает сквозь пальцы, утекает прозрачной водой, не оставляя даже надежды выловить, сохранить себе что-то на память. Но даже к такому можно привыкнуть, почти что смириться, но все еще, вновь и вновь чувствуя горечь.
Играть, играть по клавишам, ловя мелодию за хвост, странно отзывающуюся где-то в глубине души, которой не должно было бы быть, не бросая, раз уж начал, и просто не думать эти пару минут, позволяя рука и чему-то инстинктивному вести сейчас партию самим, как она есть, в какой-то момент с легким удивлением успевая отметить, как странно легко дается это несвойственное его сущности нечто, словно дремлющее внутри. Но думать - некогда, не сейчас и не здесь, не в этом сплетении энергий на сцене и перед ней. Чужая все-таки, чуждая ему стихия, почти что как в Верхнем Пределе - слишком много и ярко, но все же - немного иначе. Полыхание возмущения, восторг, любопытство, смешение красок, смешение волны. Да, волны, которая плещется в этой небольшой запруде, поднимается выше, чем могло бы гордиться штормовое море, переливается всеми цветами, и лижет "берег" в своем колыхании. Столкновение света и тени, света, мерцающего в этой песне, словно каплей посреди темноты.
Удивление? Нет, едва ли это можно было бы назвать удивлением. Скорее... Облегчением в каком то смысле. Как глотком чистого воздуха, в существование которого Джей уже переставал, признаться, порой верить. Да, сложно было не чувствовать настроение Гнева сейчас, его злость, легкий налет нежелания, и в то же время, нотой за нотой, оттенки много более важного, того, о чем не принято говорить вслух, того, о чем никогда не будет сказано, и во что на самом деле не стоило лезть.

Он ушел бы сразу, как только бы смог. На несколько секунд прикрывая глаза, задержав руки на бело-черном пластике, машинально и нежно поглаживая инструмент с благодарностью, стягивая гарнитуру и вешая ее на положенное место. Тишина, голоса как в тумане, все вокруг как в тумане, в котором постепенно блекнут краски, оставляя полыхать неизменным пламенем лишь один костер. Поднести руки к глазам, протирая их машинально, пытаясь избавиться от этого навалившегося внезапно чувства оглушенности и мути, чувствуя, как вздрагивают пальцы, в которых, казалось, еще звенит напряжение недавней игры. Стекла очков ловят гаснущий свет, бликуют перед глазами, не дают возможность сосредоточиться, но возвращают зрению фокус.

Он успевает развернуться, еще не до конца понимая, что делать дальше, но задуматься об этом самом "дальше" ему не дает цепкая хватка, яркая вспышка рядом. И, спрашивается, чего еще было ждать? Джей даже не пытается сопротивляться этому сейчас, позволяя затащить себя в коридор куда-то за сцену. Да и смог бы? Да, смог бы, если б хотел. А стоило ли? Едва ли. Бежать - глупо, подходить самому, возможно, было бы глупо вдвойне.
Выдохнуть. Прикрыть глаза на секунду, переводя дыхание, чувствуя странную, смешанную с внутренним подъемом опустошенную усталость, как откат от внезапного, не слишком свойственного его природе эмоционального всплеска. Просто выдохнуть, не оправдываясь и не споря, даже не пытаясь прервать поток слов, поток силы и эмоций, со всей возмущенной щедростью выплескиваемый на него Гневом. Полыхание невидимого, но ощутимого почти физически огня, яркого, на грани восприятия, обжигающего. Глаза в глаза. В конце концов, не отводить же было взгляд только потому, что на самом деле, пусть и запоздало, но он все понимал. Понимал и чувствовал, знал на самом деле, что был неправ, и не собирался ни отрицать этого, ни защищаться. Зачем? В самом деле, зачем, если все и так понятно? Впрочем, кто бы еще позволил здесь на самом деле вставить хоть слово?
- У тебя всегда лучше получалось понимать такие вещи, - произнести это все-таки вслух, испытывая странное, такое редкое для него, да и вообще для воплощения, желание сейчас закурить. Погреть руки о пламя зажигалки, вдохнуть едкий, горький, перебивающий привкус всего остального дым, выдохнуть его призрачной, клубящейся струйкой, посмотреть сквозь свивающиеся кольца на мир, словно гадая о том, что будет дальше. Не то чтобы он часто это делал, не то чтобы вообще любил, но прямо сейчас - не хватало этой возможности, поставить реальность на паузу, чтобы успеть осознать ее в полной мере. Осознать и запомнить этих людей, с любопытством смотрящих на него сейчас, прочувствовать их энергию, но не прикасаться к ней, одновременно стараясь сдерживать и свою, понять, что они значили все для его брата. Важное? Да, безусловно. Это чувствовалось в каждом сказанном сейчас слове, в каждом жесте и шаге, в интонациях и взглядах.
- Но я действительно должен извиниться перед тобой, Гнев, и перед всеми вами за эту выходку, - переводя взгляд с брата на клавишника, чувствуя одновременно вину и неловкость, Джей даже не пытался их сейчас скрыть, - Это было глупо, странно и более чем некрасиво с моей стороны.
Что еще он мог сказать сейчас, как загладить вину? Предлагать помощь - все равно что пытаться подкупить, бессмысленно и мерзко, обещать что-то - а что он мог им предложить? Как там сказал Огненный, существующая Справедливость? Почему-то это даже прозвучало смешно. Но ни спорить, ни отстраняться, ни возмущаться такому заявлению брата он не стал, только усмехнулся как-то невесело.
- Существую, вроде как. Хотя часто сам в этом не уверен, - почти что шутка, а, скорее, просто ирония. Не к чему вдаваться в подробности и детали здесь, они неуместны сейчас, как и он сам на самом деле. Их общение, их слова - на все это нельзя было не улыбнуться, даже сейчас, даже чувствуя себя откровенно виноватым и так же откровенно лишним. Даром, что последнее чувство было привычным, въевшимся в плоть и кровь. Нет, его не удивлял выбор Гнева, он не питал никаких иллюзий, не кормил в своем сознании стереотипы, да и, сказать по правде, не слишком-то делил воплощений и людей на самом деле. Они были... Яркими. По-своему. По-своему сильными и в чем-то хрупкими. Сейчас, имея возможность посмотреть внимательнее, Ледяной не мог не признать, это было даже красиво, во всех смыслах.
- Осознал, - ответить эхом, не уверенный, что этот ответ вообще сейчас кому-то нужен, и только усмехнуться снова на слово "враги". А как это правда еще было назвать? Соперники? Едва ли, им даже нечего делить на самом-то деле. Противники? Нет, определенно, Джей не смог бы подобрать должного определения их взаимоотношениям на самом-то деле, кроме высказанной самим Гневом тирады. Друзья? О нет, этого тоже как-то совсем не получалось.
- Рассказывал? - переспросить растерянно от всего происходящего прежде, чем понять, что, наверное, не хотел бы знать ответа, как не хотел бы и знать о том, что Огненный мог рассказать про него вообще. Не то что людям - какая разница, кому, а в принципе. И даже не потому, что было что-то, что стоило бы скрывать. Просто привычнее было бы быть тенью. Но, если хочешь быть тенью, как говорится - будь. И не высовывайся. А раз уж пришел, то сам виноват. [icon]http://sh.uploads.ru/oFfJp.jpg[/icon]

+1

8

Гнев получил свою толику наслаждения недоумением, смущением и растерянностью Джея, внезапно обнаружившего себя "гвоздём программы", о которой никто даже не удосужился предупредить его самого. Справедливость, казалось, хотел ретироваться как можно дальше отсюда и больше ни за что не показываться никому из них – или, во всяком случае, из этих людей, - на глаза. Не понимал, куда себя деть, за что держаться, как реагировать – ожившая ледяная статуя среди существ из плоти и крови, с мягкой тёплой кожей, чувствительными сердцами, блестящими глазами и взволнованным дыханием. Но Гневу не хотелось, чтобы Джей ощущал себя здесь неуместным и лишним, он фактически впустил Судью в круг тех, кого считал своей ближайшей семьёй, своими доверенными лицами – тех, среди которых он изо всех сил старался выглядеть одним из них, хотя каждый из них отлично понимал, до какой степени он другой. Вечное пламя, яркая рыжая искра, летящая сквозь тьму.
- Ну, например, я поведал им о своей головокружительной карьере в качестве фашиста… И о том, чем это закончилось, - криво ухмыльнулся Гнев, глядя прямо на Джея, воспоминание о тех событиях то ли больше не являлось его триггером, то ли он умело это скрывал. – Мне требовалось узнать их мнение. Видишь ли, я очень нуждался в совете…
- Он искренне верил, что, едва лишь мы об этом услышим, как тут же перестанем с ним общаться. Наивный мальчик, - улыбнулась Фиора.
- За кого, интересно, он нас принимал? Каждый совершает ошибки. То, что вы бессмертные и великие, значит лишь, что и дрова вы ломаете крутые, - добавил Джастин, скрестив руки на груди.
Щёки Гнева незамедлительно залил густой румянец, и он, кусая губу, отвернулся, уставился куда-то в пол. Теперь уже он сам изрядно смахивал на того, кого тянет убежать прочь, не оглядываясь, словно от жутчайшего кошмара своей жизни. Однако, у него действительно всё отлично читалось по выражению лица – благодарность и неизбытая вина явно перемешались сейчас в его душе.
А, тем временем, Дениза воспользовалась моментом общего смятения и прыгнула Джею на шею, без обиняков, подтекстов и стеснения, но и заигрывать совершенно не пытаясь, поцеловала его в щёку.
- Спасибо вам, что вы спасли его, - жарко выдохнула она на ухо Справедливости и, отпустив, отошла в сторону, как ни в чём не бывало, проказливо посмеиваясь.
Судя по тому, с каким выражением все остальные наблюдали за ней, пока она проделывала свой небольшой манёвр – такой стиль общения был для неё вполне нормальным. Она была такая солнечная, такая позитивная и добрая, что вторжение в личное пространство хотелось ей простить. Девочка, живущая полно и насыщенно каждую секунду бытия. Чем-то она неуловимо напоминала самого Гнева, такая не непосредственная, открытая и умеющая так пойти против приличий, что сердиться на неё не удавалось.
- Мы просим вас, уважаемый, в следующий раз предупреждать о приходе, чтобы мы успели приготовить вам подарок. Разрешите вас не обнимать, но я желал бы, чтобы вы знали – мы все испытываем к вам то же, что и наша Дениза, - прозвучало из уст Киры. Это создание даже стало чуть меньше напоминать безупречно выполненного и прекрасно воспитанного андроида.
- Да, мы у вас в долгу, - кивнул Джастин. – Не могу представить, что бы мы делали без него. Уж точно не преуспели бы как музыкальная группа. Это он обеспечил нас средствами для этого и собрал вместе. И он же помог нам не развалиться, когда у некоторых из нас возникали проблемы со здоровьем, или в семье… Или с законом. Только вы не подумайте, господин судья, ничего такого, это было недоразумение, которое мы благополучно разрешили!
Он поправился так торопливо, будто Джей уже вытащил меч и занёс, собираясь казнить, не откладывая в долгий ящик, собственной персоной представляя и судебную, и исполнительную власть. Репутацией такой Джей, понятно, был отчасти обязан историям, поведанным о нём Гневом, а, точнее, их интерпретацией в сознании стоявших рядом с ним людей.
- Он постоянно о вас говорит и пишет, вы, наверно, много значите для него, - проговорила Фиора не без едва заметной нотки ревности в интонации. Ревности не в романтическом смысле, она ничем не показывала, что рассматривает Гнева в таком ключе, но как ближайшего друга, у которого вдруг обнаружился кто-то ещё более доверенный и нужный, в сравнении с кем начинаешь себе же казаться вторым сортом и весьма посредственной по качеству заменой. - Кроме вас, он упоминал лишь нескольких, но им он посвятил меньше песен… Знали бы вы, сколько он в них вкладывает, как старается, а ещё постоянно ругается, что словами не выразить толком ничего, и как неудобно устроен наш, человеческий, способ коммуникации. Ох! У вас ведь точно нет того его альбома!
- Фиора, он же просил выбросить это! - укоризненно воскликнула Дениза.
- Нет, я не смогла, да у кого бы поднялась рука!
- Хоть разрешения попроси, так нельзя делать!
- Ладно-ладно... Гнев, можно, я покажу ему... Гнев?
Когда он успел открыть портал и уйти, и как ему удалось провернуть это так, чтобы никто не заметил – неизвестно, но Гнев бесследно пропал. Впрочем, Джей, как воплощение, мог проследить остаточную энергию Врат и даже, при желании, пойти за ним. С другой стороны… Тот, кто покидает собрание, не предупредив об этом и не попрощавшись, вряд ли желает, чтобы его преследовали. Гнев, как и обычно, не удосужился ничего толком объяснить – не царское, мол, это дело.

[icon]http://s7.uploads.ru/t/WvU0M.jpg[/icon]

+2

9

Все происходящее начинало напоминать Ледяному уже пьесу из театра абсурда, поставленную по какому-то совершенно безумному сценарию. Статичные декорации, сменяющие друг друга ощущения, жесты, движения, фразы. Нахлынувшее волной чувство нереальности, отстраненности, при которой даже зрение искажает действительность, заставляя чувствовать себя одновременно внутри и снаружи, цепляться взглядом, слухом, чувствами за мелочи словно в попытке удержаться, не потерять окончательно связи. Трещины краски на стенах, потертые кофры на инструментах, мерцание неисправной лампы под потолком и еле слышный на фоне гул вентиляции, движение воздуха, и натянутое, звенящее чувство где-то на границе подсознания. Все правильно и вывернуто одновременно.
Глаза в глаза. Слова, заставляющие мгновенно перенестись на десятилетия назад, окунуться в не забытые, но подернутые легкой пленкой пыли настоящего ощущения, буквально почувствовать на коже обжигающее дыхание раскаленного воздуха, запах гари, агонию цвета в черноте, стылые зимние дороги, привкус чужой, не испробованной крови, замерзшие полыньи, пляска лезвий, тонущих в месиве тел. Тишина и безумие немного крика. Потрясенный до основания мир, до сих пор зализывающий устало раны, до сих пор скалящийся провалами трещин и уродливыми буграми шрамов, но живущий, продолжающий жить. Ноющие раны и свежий новый ветер, пахнущий лично для Ледяного морской горькой солью, как пахнут слезы, с привкусом пресного пепла на губах.
"Совета?" - мысль успевает стремительно промелькнуть в этой мешанине из прошлого и настоящего, в судорожной попытке осознать всю глубину смысла сказанного, смысла слов, знаний, откровенности и скрытого. Не успеть понять, не успеть даже вдуматься в полной мере.
Обреченное спокойствие принятия и предельное напряжение. Как это можно сочетать в единое целое? Как могут переплестись так прочно два эти состояния в единственный миг в ответ на такие простые в сущности слова. Ошибки, которые невозможно отрицать, последствия которых невозможно игнорировать, которые режут руки осколками, предательским толченым стеклом рассыпаны под кожей. Ошибки, которым на деле никогда не будет конца. Они не боги и даже не люди.
Эмоции. Для людей - написанные на лице, для него самого разлитые в воздухе, как расплескивается из ковша по полу раскаленный, жидкий, застывающий на ожогами на коже металл. Чувство вины, чувство благодарности, смущения, к которым хочется потянуться, даже не зная, зачем, даже не успевая осознать этого порыва до конца. Брошенный на опустившего голову Гнева взгляд сквозь стекла очков не успевает выхватить детали, но они и не имеют сейчас значения. Тревога, боль, собственное чувство вины, преследующие тенью, осознание собственного бессилия...
Слишком много всего в одно мгновение. И внезапное прикосновение выбивает почву из-под ног. Он даже не сразу успевает понять, что происходит, когда щеки касаются, обжигая внезапно дыханием чужие губы, а от шепота бросает в дрожь как от внезапно нахлынувшего изнутри порыва ледяной, вымораживающей до дна стужи. И кто сказал, что ледяному воплощению не бывает холодно - настолько?
Резко, рвано выдохнув, испытывая острое желание отшатнуться, закрыться невольно руками, Джей растерянно и молча смотрел на этих людей, которых не мог не распознать, как близких, важных для его брата, как тех, которыми тот дорожил. Нет, уж это он был способен как-то понять. Смотрел и слушал, чувствуя, как от каждого сказанного слова, повторяющих один и тот же смысл, становится труднее дышать, словно легкие промерзают насквозь, отказываясь выполнять свою работу. Слишком, обжигающе тепло и в то же время - слишком холодно. Что Гнев такого мог им рассказать? Что они называют этим словом "спасти"?! Хотелось переспросить, уточнить, оспорить эту нелепую, невозможную трактовку событий. Но слов не было, к счастью не находилось их для того, чтобы разрушать их иллюзии, к которым он едва ли имел хоть какое-то отношение. Пытаться что-то сказать, искать в голове ответы и не находить их - привычное, казалось бы, должно быть, дело. Но никогда это не было так трудно как сейчас.
Движение энергии, силы рядом, привычное, шероховатостью занозы на поверхности бытия обращающее на себя внимание, отрезвляет немного, как и внезапное ощущение возникшей с уходом Гнева пустоты, внезапно схлынувшей яркости эмоционального фона. Врата еще гасли мгновение на какой-то границе восприятия, доступной только воплощениям, а Ледяному больше всего хотелось отправиться... Следом? А следом ли? Или просто сбежать от этих людей, их слов, их открытости, их кажущейся не по адресу направленной благодарности? Рука дернулась уж было, пальцы кольнуло морозным холодом в привычном жесте, но он заставил себя сжать руку в кулак, не давая силе сорваться, прорезать пространство вратами. Придержать это мгновение...
- Скорее, это я должен быть благодарен вам всем за то, что вы с ним рядом, - выдохнуть в ответ, глядя в глаза каждому по очереди, словно пытаясь понять, о чем думают эти люди, хрупкие девушки, кажущиеся уверенными в себе парни. Нет, Джей никогда не питал иллюзий, что ему это удастся в должной мере, как не особенно надеялся на это и сейчас, но никогда и не пытался нарочно проводить черту между собой и теми немногими, кого знал на земле.
- И ко мне, прошу, пожалуйста, лучше по имени и на "ты". 
Судья... Неприятное, а в сочетании с благодарностью невыносимое, ржавой тупой иглой вгоняемое в душу, слово. Было ли что ему сказать им, рассказать, объяснить? Даже если и так, он не был уверен, что вправе вмешиваться в этот небольшой, созданный Гневом уголок бытия, в котором уже была написана другая история и другим языком. Кто он такой, в конце концов, чтобы пытаться приносить в него свою, вряд ли кому то нужную точку зрения на события, делиться тем, что, быть может, лучше было бы не упоминать никогда.
- Он очень важен для меня сам, - все же сказать это эхом в ответ, чувствуя, как эти слова царапают горло, в попытке не оставить это странное, ошарашивающее своей невозможностью заявление из уст девушки висеть в воздухе, и постараться улыбнуться, не уверенный, что это получится. Слишком много заявлений, слишком много того, в ответ на что хочется рассмеяться с горечью, кажущегося невозможным и почти что насмешкой.
Попытаться остановить неловким немного жестом, и выдохнуть в наступившем внезапно на секунду молчании.
- Не стоит показывать мне то, что он сам не хотел. Хватит уже того, что он едва ли был рад меня видеть сегодня, - на удивление удается сказать это спокойно, словно немного отпустило дыхание, - И я... Еще раз прошу прощения. Мне действительно не стоило приходить и тем более мешать. А сейчас мне тоже будет лучше, наверное, уйти… И… Спасибо.
Секундное замешательство, полное неуверенности, что поступает правильно, нерешительности в своем праве вмешиваться и мешать и дальше, и такого же острого, знакомого до дрожи, чувства пустоты. Врата в огненный Чертог раскрылись послушно, и обманчиво легко вопреки внутреннему ощущению, вопреки той тяжести, с которой дался ему шаг через них. [icon]http://sh.uploads.ru/oFfJp.jpg[/icon]

+1

10

Сжать ткань одежды на груди, одновременно прикрываясь рукой, словно пряча глубокую безобразную рану. Перебросить себя через порог Врат, швырнуть на плавящиеся камни Чертога – на колени, как когда-то, заново освежая в и без того кровоточащей, корчащейся в агоническом припадке памяти тот день, когда он впервые увидел Джея после своего возвращения из Нижнего Предела. Гнев не забыл, как заходилось в пароксизме тоски и горечи сердце, как он слушал и не слышал Ледяного брата, как застывшая рядом в ужасе и оторопи Надежда не могла выдавить из себя ни слова… И снова он задыхался, давясь воздухом и дрожа всем телом, сам того не желая, но не в силах остановить схвативший его за горло и выдавливающий по капле жизнь и радость приступ. Ничего не видящие от боли зелёные глаза потемнели и опустели, словно две бездушные, мёртвые, холодные стекляшки, как те, что слепцы вставляют себе, чтобы обмануть окружающих людей, но фальшь всё равно видно. Гневу не хватало сил подняться на ноги вновь, он с трудом удерживался от того, чтобы вообще повалиться на бок и свернуться в позу эмбриона. Или, ещё хуже, начать биться лбом об пол Чертога. Он не выл только потому, что для этого надо было владеть голосовыми связками, а их парализовало.
О, демоны, он и сам не ожидал, что до этого дойдёт, когда затевал разговор. Гнев отрицал наличие у него запретных для упоминания тем, воздействующих на психику, так как не хотел признаваться в своих уязвимых сторонах. И вот теперь эта скрытность полностью сыграла против него. Ну, и поделом ему. Он не заслуживает их принятия, дружбы и заботы. Он кровавая тварь, из-за которой Землю чуть не поглотили террор и геноцид. Как они не пылают от ненависти к нему? Как не кричат и не убегают в страхе? А он, мразь, как смеет прикасаться к ним и пачкать, осквернять светлых и замечательных девушек и парней своим поганым присутствием?!
Какой-то вулкан с шипением потух, перестав радостно извергать в небеса тучи пепла и пускать по своим склонам реки свежей рыже-багрово-золотой магмы. Она покрылась коркой, остывая буквально за секунды. Весь ландшафт посерел и почернел, температура упала в несколько раз. Гнев же ничего из этого не замечал, а, даже если бы и обратил внимание – ничего был не в состоянии исправить. Как и тогда, застав вместо своего родного и привычного огненного края царство мороза и льда, пронизывающую до костей стужу, оказался не способен растопить эту убийственную для него корку, и, более того, чуть сам в ней не застрял, как те трупы мамонтов, что люди до сих пор находили в вечной мерзлоте. Ему тогда казалось это вполне подходящим финалом, пусть Надежда и тормошила его в меру своих скромных возможностей. Гнев считал, что сгинуть – лучшая услуга, которую он способен оказать миру. Сколько жизней, уникальных, неповторимых, многообещающих, он загубил, как последний выродок?! Сколько прекрасных процветающих городов, гордости и чести своих стран, вызывающих восхищение и преклонение у путешественников со всего мира, он обратил в прах или испохабил непоправимо?!  Как ему хватило наглости и эгоизма вылезти из Нижнего Предела?!
В нынешнем перерождении Гнев помогал ребятам из группы и всем остальным, кому только мог, не просто так – он старался заслужить прощение у Земли и её обитателей, искупить хоть часть своей неизбывной вины, бетонными плитами и гранитными валунами лежавшей на его плечах. Пытался – и чётко ощущал, что не получит он избавления и отпущения грехов никогда, что за такое вообще нереально расплатиться. Гнев расплакался, едва слышно, горько и бессильно, и слёзы, застывая на его щеках, превращались в прозрачные льдинки и падали вниз. Сталкивались с твёрдой поверхностью спёкшейся почвы, разбивались на сотни еле различимым невооружённым глазом песчинок. Поперёк горла встал шершавый жёсткий ком, губы потеряли чувствительность, пальцы свело нервным тиком. Наверно, ему сейчас было противопоказано оставаться одному, но он не мог заставить себя вернуться – никто не должен наблюдать за его унижением и позором, особенно Джей, Гнев бы не вынес, если бы тот начал его презирать за такое недостойное воплощения, тем более – такого воплощения, поведение. Конечно, в тот день Джей не выказал к нему отвращения, но, во-первых, Ледяной прекрасно владел собой и, возможно, скрыл свои настоящие эмоции, а, во-вторых, кому угодно надоест, если при нём постоянно ныть и распускаться. Ребята, застав его в похожий момент, предложили антидепрессанты и ещё какие-то лекарства, но то ли на воплощения те вообще не действуют, то ли что-то конкретно в организме у Гнева их не принимало – они не оказали никакого эффекта, хорошо хоть ещё, что не навредили. К психологам по понятной причине Гнев пойти не решался, да и что человек, не обладающий ни опытом, ни знаниями, необходимыми здесь, посоветует ему? Саму концепцию восприятия мира через призму обладающей физической оболочкой и своей собственной личностью эмоции объяснять придётся так долго, что он за одно это уже не расплатится, ведь сумма, которую он должен уплатить, капает за каждый час. Да и жизненный опыт болью и предательствами научил его - доверять стоит только себе, помощи тоже надо ждать лишь от себя, а, если не справляешься - сдохни в канаве, как шелудивый пёс, или как раздавленный колёсами автомобиля на асфальте дождевой червь.

[icon]http://sg.uploads.ru/t/DpSEw.jpg[/icon]

+1

11

Даже делая шаг сквозь врата в Чертог брата, Джей все еще не был уверен, что поступает правильно. Гнев едва ли был бы рад его присутствию тогда, когда хотел скрыться ото всех, сбегая, не сказав никому не слова, вот так молча, когда разговор снова зашел о войне. Нет, Ледяной вовсе не был наивным идиотом, чтобы обманываться показной беспечностью в голосе Огненного, когда тот завел разговор, которого, как все еще кровоточащей раны, быть может, не стоило бы касаться на самом деле никому из них, а, может быть, наоборот, стоило бы сорвать, как нарыв, чтобы выпустить наконец, словно гной, все, что скопилось под спекшейся коркой из крови и страхов. 
Сколько раз он сам прокручивал в голове воспоминания о войне и ее последствиях, пытаясь не то понять, не то смириться, сколько раз вот так закрывался от всех, не в силах заставить себя смотреть никому в глаза. Холодная Справедливость. Судья... Знали бы они все, чего на самом деле стоило ему удерживать то самое холодное ледяное спокойствие все эти годы. Как часто бессмысленные метания в холодной темноте сменялись апатией, а апатия - желанием все закончить взмахом собственного меча. Как часто думал о том, как хорошо, что никому на самом деле нет до него дела, что никто не явится ни с сочувствием, ни с помощью, ни с просьбой. Никто не застанет его в том состоянии, когда нет сил, чтобы быть тем собой, которого они привыкли видеть. И лишь много позже, десятилетия спустя, и всего лишь, быть может, пару лет назад - смешной для воплощения срок, он понял, что, быть может, был бы благодарен на самом деле, если бы рядом в такие моменты оказался бы хоть кто-нибудь...
Слишком много крови, слишком много гари, слишком много снега, пропитанного привкусом ржавчины. И не важно порой, что происходило на самом деле, какие силы толкали человечество в эту воронку под жернова истории и судеб. Можно было сколько угодно утешаться мыслями о том, что из этой муки у человечества все же получится приготовить хоть что-то достойное, да вот только в мякише внутри все равно чувствуется, и еще долго будет чувствоваться копоть и соль.
Слишком много собственного бессилия и чувства вины, тянущихся, кажется, еще из глубины веков, радостно захлестывающих удавкой горло. Слишком много сожаления о сделанном, но еще больше о том, что сделано не было и уже никогда не будет, того, что хотелось бы стереть, переписать набело, заново, как с черновика без ошибок. Но - не дано. Да и кто бы пообещал при этом, что не получится новых. Жить - само по себе порой то еще наказание.
О, он понял бы, если бы натолкнулся во Вратах на стену, на запрет или преграду. Был готов и к тому, что Гнев просто выставит его вон с порога, как нарушителя всех границ, и, возможно, будет в этом прав, но...
Одного взгляда на вулканическое плато, едва он вышел из врат, хватило, чтобы споткнуться и замереть в нерешительности на месте. Нет, конечно, это ни в какое сравнение не шло с теми шоком и почти что паникой, что накрыли его в тот момент, когда вместо пылающих вулканов здесь была промерзшая намертво земля, каждый шаг по которой в тот день жег сильнее, чем когда под ногами были раскаленные угли. Нет, здесь все еще чувствовались жар, и в трещинах меж камней все еще горячими прожилками текла алая расплавленная кровь, и вулканы выдыхали облака пепла, наполняя воздух запахом серы. И все же сразу, с первого взгляда, с первого вздоха он мог сказать, что все это не должно быть так. Не должно ему самому здесь дышаться без обжигающего легкие ветра, не должны голоса стихии слышаться шипением и потрескиванием костра, не должно, в конце концов, всем существом чувствовать, как собирается в этих низких облаках гроза.
Сдвинуться с места, позволяя Вратам закрыться, словно отрезая пути к отступлению, да и невозможно было уже отступать, невозможно было взять, развернуться и уйти, сделав вид, что ничего не заметил и ничего не понял. Уйти, словно испугавшись, словно презрительно хлопнуть дверью в ответ на слабость. Невозможно! Невозможно не чувствовать сейчас эмоции, пропитавшие воздух. Невозможно вырвать из души тревогу, прописавшуюся там прочно и надолго, не сегодня и не сейчас. Идти прямо, идти дальше, сдерживая собственную стихию в остром желании не навредить сильнее, в поселившемся в тот самый день инстинктивном стремлении запереть всю свою силу внутри и не выпускать на свободу больше никогда здесь.
Подойти ближе, заметив скорчившуюся фигуру брата, подойти осторожно, как подходят к раненному, загнанному зверю. Слезы... Смотреть на него в таком состоянии больно, почти невыносимо, словно снова проваливаться назад в прошлое, но в этой боли нет места жалости с ее ядом, нет осуждения, нет лишних слов и упреков.
Молча, без лишних слов, опуститься на колени рядом, отстраненно успевая заметить, как дрожат собственные руки. Не важно, не имеет значения. Просто обнять, как сам Гнев обнимал его здесь когда-то, несколько лет назад. Такой простой в сущности жест, но до которого так трудно порой дойти, и который еще сложнее, как оказывается, научиться принимать в такие моменты. Научиться доверять кому-то свою слабость - безумно трудно. Принимать помощь... Порой кажется невозможным вовсе.
- Я не смог уйти, предполагая, что ты останешься здесь совсем один, - произнести это все-таки вслух, словно извиняясь,  и отчасти, быть может, пытаясь выразить этими простыми в сущности словами невысказанное вслух "мне не все равно".

+1

12

Сдавленный полухрип-полувсхлип вырвался из горла Гнева, но сил отшатнуться он не нашёл, поэтому просто приник к Джею, даже задышал легче, успокаиваясь и устраиваясь уютнее в его надёжных объятиях. Напряжение медленно отпускало сведённые мышцы, Гнев понемногу приходил в себя, обласканный волнами чистого прохладного серебра, такими отрезвляющими, возвращающими из припадка дурноты, чуть не перешедшего в апатию и попытки пресечь своё существование. Первым встрепенулась в нём благодарность Джею, Гнев слишком высоко ценил их близость, дружбу и взаимопонимание, чтобы оскорбить его, притворяясь недовольным и сильным эгоистом, который справится сам, нечего у него перед глазами бельмом мельтешить. Ему позарез необходимо присутствие брата, и Гнев достаточно верит Джею, чтобы позволить себе так распуститься, зная, что он всё запомнит. Он знал, что Ледяной не воспользуется этим против него и не усугубит и без того подавленное состояние, потребовав объяснений или пытаясь надавить морально. Хотя... Лучше бы обвинял. Лучше бы он пришёл суровым и неумолимым прокурором, с протоколом наперевес. Доказывать вину уже не надо, всё давно подтверждено. Комом в горле и бессильной, беззубой злостью встаёт ответ организма на дешёвую и такую неуместную, такую нелепую снисходительность Джея и его попущения. Разве не ясно, что его, Гнева, пора пристрелить, будто бешеную собаку, ведь он общественно опасен и невменяем?! Фемида, конечно, незрячая, но у Джея ведь есть глаза!
Пальцы Гнева беспомощно и нежно скользнули по щеке Джея, неловко и неумело гладя её. Даже такой простой и естественный жест дался ему гигантским волевым усилием. В груди что-то саднило, словно Гнев испытывал острую сердечную недостаточность, но он не знал, как упомянуть об этом, да и не представлял себе, чтобы Джей помог с чем-то таким, Ледяной же, увы, не врач, да и чёрт знает, кто и как врачует воплощений, к Милосердию же ему нельзя - и поэтому промолчал. Гневу всё казалось, что его душа изранена уже так, что ей больше не дано кровоточить вновь, но каждый раз обнаруживалось, что он ещё способен испытывать боль, и не знал, положительный или отрицательный это факт. Тоска, печаль, привязанность и стыд перемешались в одно сплошное варево, и, что хуже всего, истинной энергии Гнева в этой бурде было мало, слишком мало, чтобы это не отразилось на основе его сущности, истерзанной и распластавшейся навзничь сейчас, слепо таращившейся в ожидающий её персональный вакуум - как личный изолятор, где она будет кидаться на стенки и кричать, пока не угаснет вовсе. И, конечно же, закопошилась в мозгу жирной извивающейся гусеницей подленькая мыслишка, что у него, Гнева, под боком как раз очутился палач, которому легко и просто навсегда оборвать все его страдания. Но что-то подсказывало - Джей не просто так не казнил его даже тогда, несмотря на то, как откровенно и чудовищно Гнев зарвался. Убедить его - задача из ранга невыполнимых и перерассмотрению не подлежащих. Но Гнев бы не был Гневом, если бы не попробовал. Он помнил списки на селекцию. Это не его творение, но он их помнил, он их допустил, он не боролся с ними, вообще слишком долго ничего не делал, позволяя отводить живых людей в печь. Так вот, он внёс в очередной список самого себя и требовал, не принимая апелляций, довести процесс до логического завершения.
- Я спрашивал тебя, почему я был единственным, кого ты наказал, и ты ответил. Но теперь мне не понятно, что побудило тебя сохранить мне жизнь. Я так старался, чтобы меня не захотели щадить. Я рассчитывал на тебя... Но ты не довёл дело до конца... Почему? Я же принял это решение, и ты не мог не заметить, что я готов. Для чего ты смягчил приговор?
Убийство? Нет, избавление, очищение, отпущение грехов. Люди умирают навсегда, хотя это причиняет боль и разбивает сердца их близким. Чем же Гнев лучше? И не нужно говорить, что у него тоже есть близкие! Это никогда не служило смягчающим обстоятельством, и тысячи судеб были перечёркнуты! Гнев хотел воздаяния по заслугам, он верил, что Джей единственный, кто справится, обойдётся без сантиментов и привязанностей, но Справедливость дрогнула. Холодный вершитель закона не довёл дело до конца. "Какой же ты тогда судья?!" - так и тянуло закричать Гнева. Схватить Джея за плечи и трясти, требуя исправить ошибку... Он с трудом от этого сейчас удержался. Вся кровь, и боль, и Ад, и ужас... А, что хуже всего - выбор не только и не столько его чувства, но его личности. Гнев в здравом уме изувечил весь мир. Опьянённый волнами хлещущей его наотмашь энергии, будто наркотиком или старым вином, он нанёс телу планеты незаживающие раны. Неужели ничто в Джее не питает к нему ни ненависти, ни презрения?! И Гнева не волновало, сколько там ещё подобных ему варились в той жуткой грязной каше. Они пусть разбираются с последствиями того, что наворотили, сами, его дело - подсчитать тяжесть собственных злодейств и беззаконий. Джей - Справедливость, а, следовательно, в его прямые обязанности входило покарать их всех. Гнев не простил ему этой... Лени? Трусости? Слабости? Тверда и уверенна должна быть рука, поднимающая священный меч, неотвратимо разящий всякого, вне зависимости от возраста и пола, кто преступил основы, заложенные в людей и воплощения как понятия о нравственности и гуманности, непреложные великие заповеди - оружие далеко не только Веры. Эти принципы нужны, чтобы социум не рухнул. Едва возникли цивилизации - их пришлось как-то регулировать, так как развитые достаточно люди развалят на куски планету, словно дольки апельсина. Гнев ведь всегда знал, почему Джей отправляет воплощения на следующий цикл за геноцид - это не только потрясает человечество, ставя тайну воплощений под угрозу раскрытия и сокращая им, как это ни грубо звучит, кормовую базу, а ещё и рискует обернуться глобальной катастрофой. Что же выходит, махнуть рукой на рехнувшуюся толпу, завалившую Землю трупами, можно? Где же хвалёная принципиальность Джея? Помутнел твой прекрасный яркий блеск, судья. Ты отвернулся от своей природной сути.
Когда-то Гнев надеялся, что Джей осознает, как прекрасно пламя бытия, и отпустит. Пощадит. Теперь он пожалел, что научил этому Ледяного.
- Как ты переродился, Джей? Скажи мне!
Это стало тогда последней каплей, переломившей, выражаясь образно, ему хребет. Раз даже Справедливость перемололи и выплюнули обратно жернова войны - Гнев укрепился в желании стереть себя как индивидуальность в ноль, властном и могущественном, отпустив последние крохи того, что ещё заставляло его цепляться за эту пострадавшую от него растерзанную реальность. И он сиял, ослепительно сиял серебром Джея в тот момент. Да,  ведь так ему велело обострённое и обратившееся против него же чувство справедливости. Даже то, что его уничтожит Джей, имело значение - ведь Джей погиб прежде, и это Гнев тоже возложил на себя. И поступил бы так, на чьей бы стороне ни был в мировом побоище. Он защитник, и он не справился с функцией. Подвёл Джей, и она умерла. Гнев бы на полном серьёзе подумал, что она отомстила ему за это, отправив в Нижний Предел вместо чистой и быстрой казни, но Джей ведь не Мстительность, пусть и взаимосвязана с ним.

[icon]http://s7.uploads.ru/t/KE9fm.jpg[/icon]

+1

13

Странно было бы надеяться, что это будет легкий разговор, да Джей на это и не рассчитывал, следуя за братом без спросу в его Чертог. Не рассчитывал он и на то, что такая простая вещь, как объятия, окажется достаточной, чтобы закрыть раны, нанесенные так давно и так глубоко, что, казалось, даже чувствовался в воздухе запах невидимой крови. И все-таки это было... Тяжело. Камнем на душе и холодом, бесконечной усталостью где-то в глубине, куда никому нет хода, куда никому не стоит заглядывать... Честность? Да, честность, будь она проклята эта честность, когда так хочется найти самые правильные слова и самые правильные поступки, когда каждый шаг, как по тонкому-тонкому лезвию в полной темноте без надежды на подсказку, на то, что удастся найти тот самый, правильный ответ на все вопросы.
Вопросы! Снова и снова вопросы, которые способны были свести с ума настолько, что даже ему, Ледяному, порой, как сейчас, хотелось закричать от бессилия, возмутиться, что он не провидец и даже не Мудрость, чтобы знать все. До дрожи, до паники, до сведенных в мгновение судорогой пальцев, ноющей болью отзывающихся в запястьях. Слова, слова, слова... Слишком много слов, слишком много обстоятельств, тугим, спутанным узлом на петле стянувшихся в единый узел. Почти что безумием.
Сдержаться. Сдержаться бы сейчас, но как же трудно. Как трудно заставить замедлиться пульс, а сердце биться ровно, как трудно выровнять дыхание, чтобы оно не рвалось наружу хриплым, тяжелым вздохом. Смотреть поверх головы брата на равнины Чертога, бликами пламени по сетчатке глаза, смотреть и видеть совсем другой огонь и совсем другой лед.
Быть так рядом и не чувствовать недосказанное - почти невозможно, повисшее в молчании не здесь и не сейчас. Глупо было думать, что этого разговора никогда не будет.
"Ты искал такой моей Справедливости и остался разочарован? Вынес сам себе приговор и призвал меня своим палачом?" - встряхнуть бы было сейчас, вцепиться в напряженные, поникшие плечи, задаться в ответ тоскливым и безнадежным вопросом в ответ. "Почему только так?!" Сдержаться снова, заставить ослабить хватку, зачерпнуть усилием воли спокойствия со дна почти опустевшего колодца, горчащей, словно отравленной водой.  Зачерпнуть и оглянуться назад во времени, ныряя в воспоминания словно в огонь.
- Щадить? - слово звучит так мерзко, что хочется стереть его с собственных губ настолько, что даже невольно дергаются руки, - Нет, брат, пощаду получает лишь тот, кто молит о снисхождении, а не тот, кто сам жаждет смерти как искупления грехов.
Больно. Это было безумно больно в тот миг, отражением далекого почти что забытого, похороненного в глубине иной памяти прошлого. Холод тишины, холод пустоты, в котором плутает собственное "я", запутавшееся, словно птица в силке, бьющее по глазам серебро, ослепительной вспышкой, выжигающей темноту. Переплавленной в него болью, мыслями, отчаянием, отречением, отрицанием, уверенностью и проклятьями. Раскаленная до серебра ядовитая в основе своей ртуть. Понять, почувствовать, окунуться в нее, вдохнуть и рвануться навстречу, из бесконечности ничто, выдирая из нее свою память и волю, свои чувства и почти что душу, почти погасшими, потонувшими осколками. Мгновения. Это были мгновения занесенного клинка. Мгновения рассыпающегося вокруг пламени и льда. Всего лишь мгновения на принятие решения и жизнь с его последствиями впереди.
- Ты сиял этим чувством, ослепленной виной справедливостью.
"Так ярко, что выдернул меня из небытия". Слабость, собственная опустошенная, отчаявшаяся слабость. Пустота между жизнью и смертью, из которой нет выхода между "должен" и "бесполезно". Разочарование в собственных силах, растертая в пыль иллюзия, развеянная по ветру. Жутко настолько, что даже не страшно.
- Ты считаешь, я был снисходителен? Что твоя окончательная смерть перевесила бы все ужасы войны, и это было бы справедливо по отношению к тем, кого уже никогда не вернуть? Или настолько боялся повторения, что хотел избавить от себя мир навсегда? - жестко и прямо, внезапно даже для себя самого вспоминая, как это, - Перерождение не остановило бы тебя. А смерть не решила бы ничего. В тот момент я видел будущее, в котором тебя нет... Мир, гниющий заживо и не способный подняться с колен, потому что ему не хватает для этого злости бороться со смертью. Светлые идеалы хороши лишь тогда, когда есть, что противопоставить тьме. Справедливо ли было позволить тебе сбежать от самого себя, перечеркнув тем самым саму возможность хоть когда-нибудь если не исправить то, что уже исправить нельзя, то принести в этот мир что-то, что перевесит причиненное зло? Справедливо ли было лишить будущее того, что ты еще способен дать миру, людям, всем нам? Или все же правильнее было дать тебе шанс поставить на другую чашу весов что-то _действительно_ способное перевесить твою вину? Я видел это сегодня, и видел не раз до того.
Выдох. Просто выдох. Слишком долго все это копилось в голове, слишком много раз приходилось прокручивать снова и снова. Две стороны медали, две чаши весов, на каждой из которых - своя собственная правда. По-своему жестокая, по-своему милосердная. И нет справедливости, быть может, иной, чем равновесие между ними, но как же безумно трудно его достичь.
- Ты так хочешь знать, что со мной случилось? - лед в голосе сменяется терпким, горчащим теплом, говорить об этом так трудно, что Джей невольно замолкает на несколько секунд, переводя дыхание после внезапно сорвавшейся тирады. Хотелось упасть, лечь на спину на спекшуюся лаву, смотреть вверх и ни о чем не думать. Хотелось забыть о том, как это было, вычеркнуть навсегда из памяти, стереть как дурной сон.
- Девятое августа, сорок пятого года, Нагасаки, - не думать бы и об этом на самом деле тоже, не вспоминать этот творившийся на земле форменный огненный ад. Три дня, похожие на затянувшийся кошмар. Три дня, выпившие до капли его силу, веру, казалось, саму душу. Три дня, ставшие последней каплей, сломавшей его волю.
- Я тоже... Не хотел больше жить. Пока твоя... Боль не заставила меня очнуться. Ты призвал палача без души, равнодушную функцию, далекую от справедливости так же, как смерть далека от жизни, и я пришел в себя уже стоя перед тобой с занесенным мечом...
О, как бы дорого он дал, быть может, за то, чтобы все это получилось иначе. Чтобы нашелся кто-то, кто пришел бы за ним самим вот так, говорить или молчать - не важно. Кто-то, кто напомнил бы, что жить стоит не только для того, чтобы быть палачом. Пустота в прошлом и жизнь в настоящем. Руки на плечах Гнева, безотчетно, - не отпускать, не разрывать сейчас этого "рядом", нужного, быть может, гораздо больше им обоим тогда, а не сейчас.
- И мне пришлось решать за нас обоих то, что ты сам решил для себя. Я выбрал жизнь, зная, какой она может быть. И ты вправе ненавидеть меня за это, но я не жалею о своем решении. Ты нужен здесь, брат... Нужен мне, этим людям, которые простили тебя. Нужен, чтобы не допустить повторения. Это больно, это страшно, я знаю, как это, жить, зная, что приносишь смерть, я знаю, как это - хотеть исчезнуть, чтобы никому и никогда не причинять больше страданий... Я... Очень виноват перед тобой... - все же сказать это, глухо, с трудом контролируя голос, - Но я ждал и надеялся, что ты вернешься. Надеялся, что сможешь понять...

+1

14

Кривым разрезом поперёк лица Гнева расползлась улыбка - как разошедшийся шов, как карикатурное подобие привычной, нормальной радости. Гнев щерился до насмешки над самим собой и всеми устоями Вселенной саркастично и полынно-горько. Он знал, что Джей сам не догадается - Судья иногда мыслил слишком уж оптимистично и, кажется, не понимал, до какой степени Гнев тогда не был похож на себя в плетении тайных замыслов и создании подоплёки всем своим поступкам. Бедный Джей, он, конечно, не должен быть тем, на кого падут последствия неготовности Гнева иметь дело с его же собственным осточертевшим донельзя "я"... Но другой кандидатуры нет. Гнев всё тщательно подготовил для него, для идеальной процедуры сакральной передачи сущности.
- Ты не поверишь, но я предвидел и это. Насильственная смерть... Окончательная. Знаешь ведь, на что я намекаю, да? Небезразлично, кто в такой момент находится рядом. Когда я убил Жестокость - большая часть его силы вошла в меня отнюдь не потому что я воплощение самой близкой ему эмоции, я просто был удобен, в зоне прямой досягаемости. Поэтому меня устраивал даже бездушный палач, он, по крайней мере, не сентиментален и не смотрит на меня с состраданием. Я собирался проявить свою последнюю волю и распорядиться отпущенной мне природой силой. Я завещал бы её тебе. Неукротимость и стремление к победе, упрямство, огромный запас энергии и возможность подпитываться от всего мира. Когда я увидел, что ты переродился... Это стало подписью и печатью под моим приговором. Я не справился, не уберёг тебя, хотя обещал это делать всегда, пока жив. Я занимался чем угодно вместо того, чтобы прийти к тебе на помощь и вызволить из Ада раньше, чем тот бы поглотил тебя... И я в очередной раз утвердился в мысли, что мёртвым принесу тебе и миру больше пользы. Тебе - потому что ты наконец-то сможешь жить в полную силу, сиять так, как заслуживаешь. Пламя жизни, страсть, азарт и дерзость, всё то, что обычно восхищает во мне других - досталось бы тебе! Ну, а миру - потому что ты наверняка смог бы распорядиться тем, чем владел и так чудовищно злоупотребил я, гораздо лучше. И никогда, никогда больше не стану мешать! Не обижу и не огорчу тебя! Ты всегда почему-то обесценивал свои чувства, свою боль - но не я, они важнее мне, чем всё то, что происходит и когда-либо происходило со мной!
Гнев никак не мог простить себя, ему не удавалось ни на шаг сдвинуться в ту сторону. Он знал, что люди помнят и проклинают саму идею фашизма. Это правильно. Значит, Гнев продолжит глотать свой яд.
- Я осудил, помог идентифицировать и поймать очень многих сторонников Гитлера. Тех, кто отправлял людей в концлагеря и газовые камеры, кто ставил эксперименты на живой плоти, кто уничтожал целые пласты народностей, чья чистота крови им не угодила. Но, Джей, разве справедливость не заключается в стремлении относиться ко всем одинаково, за равные преступления возлагать одинаковое наказание? Если я посмел требовать с них - я применил ту же меру и к себе. Вот откуда возникло то серебро, которое ты видел. Никогда прежде я не верил, что всё идёт как полагается, настолько же твёрдо. И ничего не изменилось, Джей. Я буду считать, что расплатился, лишь если меня не станет вообще, или же если уйду на перерождение столько раз, сколько людей прямо или косвенно погибло там по моей вине... Людей, не являвшихся солдатами, не участвовавших в сражениях, иногда даже не понимавших, что происходит, пока не становилось слишком поздно убегать или прятаться. Да, я дрался во многих войнах, и немало их я лично развязал. Но ещё никогда это не выглядело так гнусно и так бесчеловечно, словно они распяли на кресте саму мораль! У них нет повторных жизней, Джей, они не воскреснут! Чем я лучше?! Я, убийца, мерзавец, урод, сумасшедший пожиратель младенцев! Людям не дотянуться до меня, я воплощение - а так нельзя. Поэтому я понадеялся на наше, высшее правосудие - но ты, даже ты, Ледяной Судья, неподкупный палач, очищающий и планету, и Верхний Предел от поганого смердящего мусора, дрогнул, обошёлся полумерой, которая меня искалечила, Джей! Ты в курсе, что после Нижнего я потерял восприимчивость ко многим вещам, которые раньше улавливал безо всякого труда?! Знаешь, что мир поблёк и выцвел для меня, и такие вещи, как эти концерты - жалкая и никчемная попытка заполнить эту пустоту, эту серость?!
Гнев говорил - и его цвет менялся на серебристо-стальной, насыщенный, крепкий, глубокий оттенок. Он не просто выкладывал всё, что думал - он видел это единственным вариантом для себя. Вариантом, звенящим законностью и безупречностью. Гнев горел энергией, предназначенной Джею, её кристальная чистота ослепляла. И в ней читалось недвусмысленным текстом намерение сдохнуть как собака - точнее, если бы это не было напрасным оскорблением для собак. Гнев даже казался просветлённым от такой настойчивой потребности разделить участь всех врагов народа.
- Ты сказал, что они, те ребята, принимают меня, но они, кажется, решили, будто я это сочинил, - блеск стал ярче, Гнев действительно не допускал искренности их заверений в том, что они приняли его с таким "послужным списком подвигов". Это невозможно, никто не останется другом эсесовского выродка. - Или это, или люди не представляют себе, как всё обстояло на самом деле, война для них сводится к паре документальных фильмов, нескольким героическим песням да книгам, и ладно ещё, если автор не набрехал с три короба. Свежее поколение. Для них это всё равно что параллельное измерение или мрачная сказка. Они не бежали по тем улицам, вдыхая запах гари! Не прятались в нужнике, резонно полагая, что лучше быть живыми в дерьме, чем трупами в земле! Их мужей, родителей, братьев и сестёр не расстреливали, не насиловали, не превращали в инвалидов! Какая же ты Справедливость, Джей, если оставил дышать кого-то вроде меня!
Сияние из серебряного стало белым, но это была белизна предельного накала энергии справедливости. А Гнев, пусть и с иным лицом, стал практически не отличим от тогдашней инкарнации, той, что стояла перед палачом, с нетерпением жаждая исполнения приговора. Гулко бухало в его груди сердце, будто сорвавшееся с цепи. Взгляд спокойный, интонация - ровная.
- Ещё не поздно, Джей. Уничтожь меня. Прямо здесь.
И - доверчивая мольба в глазах. Откровенная, плещущая истошным призывом. Гнев даже расслабился, не отводя расширившихся зрачков от лица Джея. Он не дёрнется сопротивляться. Пусть Справедливость свершит её непосредственное предназначение.

[icon]http://s3.uploads.ru/t/jWMQL.jpg[/icon]

0

15

Ощущение было такое, словно на короткий момент во всем Огненном Чертоге пропал весь воздух, настолько стало нечем дышать, словно вся его защита, все то, что позволяло ему, Ледяному, существовать в этом мареве из огня и высоких температур, разом перестала существовать, разбитая изнутри и снаружи пересечением двух таких похожих и в то же время совершенно разных сил и эмоций. Больно до дрожи в руках. Больно до отвращения. Больно до накатившего странного, неконтролируемого чувства - злости, до пронзительно алых искр в ярком, ослепительно ярком янтаре. До янтарно-красного, до огненных отблесков, отражения бликов лавы в глазах, до стиснутых на мгновение на плечах брата побелевших от напряжения пальцев.
Джей и сам не понял, как оказался на ногах, не то отшатнувшись, шарахнувшись от Гнева, как от прокаженного, не то в готовности схватиться за оружие, не то для того, чтобы удержать себя в руках. Хотелось сбежать, едва ли не впервые в жизни, и не видеть, не слышать этой убежденности, хотелось ударить наотмашь... Чуждая, неконтролируемая ярость, обжигающей волной со дна души, расплавленным, раскаленным почти что ядом, ненавистью к себе, чувством вины, горечью пепла и спекшейся крови. Мерзкая, удушливая, бурлящая смесь, словно плавящаяся серная руда.
-  И тебе даже в голову не пришло спросить, что я об этом думаю, да?! Тебя просто устраивал палач?! - на мгновение он не узнал даже собственный голос, словно прошитый хриплыми, резкими, злыми интонациями, - Ты все просчитал?!
Хотелось отступить на шаг, хотелось мерить шагами лавовое плато, пока оно не начнет трескаться под его ногами, обжигать огнем, хотелось вернуться назад во времени в далекое-далекое прошлое, к тому самому началу, когда не перерезал самому себе горло, не ушел сам в пресловутый Нижний Предел. Хотелось упасть, закрыться руками и провалиться в пустоту, раствориться в ней, так... Близко, что чернота на мгновения застилает глаза. Ничто, такое знакомое, такое притягательно манящее сейчас и такое мерзкое, что судорогой сводит легкие, а из горла вырывается хрип на грани всхлипа. Дьявол, он не смог научиться даже плакать!
- Ты... Зачем было учить меня жить?! Если даже тебе в итоге нужен палач?
Холодно так, что по напряженной словно в ожидании атаки спине пробегает противная дрожь. Холодно? Как может быть холодно посреди раскаленных камней? Как может быть холодно тому, кто привык существовать среди вечного льда и мерзлоты? Как может быть холодно, когда что-то обжигает изнутри, словно разъедая саму суть и душу?
- Ты распорядился бы, решил бы все за меня, да? Воспользовался бы мной как бездушным инструментом, а потом взвалил бы на мои плечи все то, что для тебя самого показалось неподъемным? И надеялся, что я буду от этого в восторге и смогу с этим жить "счастливо", - слово оказывается пропитано таким сарказмом, что от него разъедает губы, и Джей невольно переводит дыхание, облизывая их машинально, - Не иначе, как я должен был радоваться, по-твоему, и благодарить тебя за это?! Радоваться тому, что тебя нет, радоваться тому, что единственный, кому я доверял, предал все то, чему сам меня учил? Как можешь ты говорить мне в глаза, что тебе не наплевать на мою боль, и при этом требовать в лице меня палача, которого я сам ненавижу?! Ты хотел, чтобы я перешагнул через это, уничтожил тебя, и жил потом с этим всем дальше, зная, что я убил того, кем дорожил всегда больше, чем собственной жизнью?!
Горло перехватывает спазмом так, что он невольно подносит руку ко рту, прижимая тыльной стороной ладони к потрескавшимся губам, судорожно пытаясь перевести дыхание. Для отчаяния в этом крике слишком много злости, для спокойствия - слишком много отчаяния. Вечность, почти что вечность напрасного пути, напрасных усилий, попыток стать кем-то нужнее проклятой функции, чтобы вот так однажды наткнуться на кажущуюся непробиваемой стену, о которую, кажется, бессмысленным биться головой, которую бессмысленно царапать в бессилии. Бежать от своего предназначения, обманывать самого себя, стремиться к чему-то, верить и доверять, и натолкнуться в итоге на это слепое "мне нужен палач".
Попытки взять себя в руки испаряются одна за другой, словно им тоже не хватает кислорода, чтобы подняться со дна, не хватает холода, чтобы здесь и сейчас вернуть такое казавшееся привычным спокойствие, хрупкое, безнадежно разбитое, казалось, еще до перерождения, и так и не собранное до конца.
- Ты решил взвалить на нас двоих все грехи этого мира? Ты думаешь, я не видел, что такое война? Ты думаешь, я не знаю, сколько из этого на самом деле сделали люди сами, своими руками, своими делами, словами, из рассчета, из лжи, из корысти, даже из веры в собственную правоту и свою справедливость? Ты думаешь, я не видел, как они сгорали и гнили заживо, что никто из них не умирал на моих руках, то умоляя о помощи или мести, то прося о прощении, то проклиная? Страшно, мучительно, окончательно. Ты решил быть ответственным за каждого из них? За каждый прогремевший выстрел и взрыв? Не ты жал на курок, не ты летел в самолете, гордясь и зная, что через минуты не станет целого города! В этом месиве не было ни правых, ни виноватых! И единственное, что имело в нем ценность, это жизнь, черт возьми!
Сколько раз его брат сжигал целые города, сколько раз его пламя пожирало людей во все времена? Сколько раз сам Ледяной останавливал его, говоря "ты будешь жалеть"? Злая, никчемная, бессмысленная ирония.
- И я оставил тебя в живых не только потому, что твоя сила нужна этому чертовому миру, не только потому, что увидел грядущую катастрофу, а потому что ты наконец-то это понял! Потому что ты - воплощение, а не крыса, бегущая с прогрызенного насквозь корабля. Что толку от силы? Ты воплощение, ты личность, ты мой брат, и ты можешь помочь мне сделать для этого мира добра больше, чем было принесено в него зла. Мне нужен ты сам, чтобы был шанс все исправить. Тебе кажется, что эти люди, которые с тобой, ничего не значат? Что это - капля в море? Может и капля, но для них эта капля - жизнь. И им нужен ты, а не я, не кто-то другой, как нужен был мне. Всегда.
Вспышка злости проходит, откатывает назад, оставляя после себя послевкусие горечи, ставшей уже привычной, бессилия, сожаления и почти беспросветного чувства вины, сводящего с ума десятилетиями. От него не избавиться, не вытравить, не забыть и не стереть из памяти. С ним можно только снова и снова пытаться жить.
- И я жалею только о том, что не пришел к тебе раньше. Что сам оказался настолько слаб, что потерял веру и желание жить и не был с тобой рядом, как стоило бы быть. Что все, что я смог сделать - поставить свою справедливость, свою убежденность против твоей, против палача, надеясь, что как и когда-то на заре времен они перевесят, и можно будет начать все с начала. Я проклинаю и ненавижу себя за то, что не смог сделать больше, за Нижний Предел, в котором бы по хорошему мне, а не тебе стоило бы быть и оставаться, за то, что это сделало с тобой.
Обхватить себя руками, словно защищаясь от холода - жест нелепый здесь и сейчас, но мерзкая дрожь не проходит, заставляет вздрагивать, как на морозе. Слишком много эмоций, слишком много того, что разрушает изнутри сильнее, чем можно ранить снаружи. Голос звучит хрипло после внезапной вспышки, заставляет сглатывать подкативший ком снова и снова. Бесполезно.
- И ты можешь презирать меня, можешь ненавидеть и проклинать. Можешь считать меня предателем моей собственной сути... Но у меня своя правда. А абсолютной справедливости не существует, - усмешка кажется неловкой, нелепой сейчас, усмешка над собой, ирония над собственным чувством, над самим своим существованием, - Но это не изменит ни того, что ты мой брат, ни того, насколько ты мне важен…
Жест даётся с усилием, почти болезненно, расцепить, разжать сжимающие предплечья пальцы, протянуть руку кажется сложно, почти до безумия. Просить прощения и прощать, быть виновным и обвинителем одновременно. Но все равно не сдаваться.
- Я не знаю, как доказать тебе все это, не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня и себя самого, но я… Хочу быть с тобой. Рядом.

+1

16

Гнев аж дар речи потерял, глядя на такого Джея. Подмывало отползти назад и забиться в трещину. И, чем больше тот говорил - тем гуще заливал его щёки румянец стыда. Как и всегда, эмоции Гнева читались у него на лице, и сейчас он ощущал себя нерадивым школяром, отчитанным перед всем классом, даром что их разговора никто не слышал. Кажется, никаких тайн между ними сегодня не осталось, и Джей кричал, как обиженный на весь мир подросток, которого не поняли даже родители. Гнев смотрел на Джея снизу вверх, замерев на месте и боясь пошевелиться. В широко раскрытых зелёных глазах ярко и отчётливо читались абсолютно все стадии осознания тяжести своего проступка, через которые Гнев стремительно проходил, при этом успевая сполна окунуться в каждую. Под конец он не выдержал, рванулся, упал обратно, ушибив при этом копчик, словно настоящий, и ситуация могла бы даже показаться комической, если бы прозвучавшая речь не затрагивала множество серьёзнейших тем. Не удовлетворившись результатом, Гнев предпринял ещё одну попытку, и вот она-то уже увенчалась успехом. На всё ещё ватных, плохо слушающихся ногах Гнев кое-как, а, впрочем, учитывая обстоятельства, даже весьма проворно, - подковылял к Джею - всего два раза переступить, но как сложно иногда! - и схватил его за плечи, вгляделся в лицо, подыскивая единственно верные слова, соответствующие моменту. Оступиться сейчас ощущалось как нечто роковое, как если бы их после этого погрёб под собой грандиозный обвал. Естественно, Гнев переживал несоизмеримо больше не за себя, а за Джея.
- Я учил тебя жить, потому что со дня нашей первой встречи считаю тебя своей семьёй! Ты родился, чтобы убить меня... Убить всех нас. И я хотел доказать, что только ты сам можешь и должен решать, каким тебе быть и как поступать! Вне зависимости от твоей природы, даже если тебя создали пустым и только с одним-единственным назначением! Ты выбрал жизнь, и продолжаешь её выбирать! Ты признал этот мир, признал меня, нашёл причины бороться... И я всегда гордился этим! Гордился тобой, брат! Наблюдал за такими успехами... Иногда мне казалось, что всё напрасно, и ты не понимаешь и никогда не поймёшь... Но ты не прекращал стараться, и я тоже не мог остановиться, сдаться и отказаться от тебя. Мне очень нравится смотреть, как ты расцветаешь. Пусть медленно и с огромным трудом, пусть весь прогресс иногда откатывается далеко назад, но ты справляешься, шаг за шагом, и позади уже немалое расстояние!
Многие воплощения страшились или, как минимум, по-настоящему опасались тьмы, но, как оказалось, свет способен представлять собой угрозу не слабее - неправильно понятый, искажённый, мнимый свет. Доведённого до предельной белизны с безупречным металлическим блеском и способностью ярко светиться серебра меньше не стало, но его состав изменился. Гнев не был настолько глуп, каким порой выглядел, и вполне сообразил, что Джей только что вернул ему сторицей все его уроки. Ведь какой смысл показывать другому что-то, с чем не справляешься сам? И все красивые слова, все их ссоры на основе функции Джея и правомерности её поступков, все возмущения Гнева о том, что до Джея туго доходят даже элементарные вещи - обернутся пустышкой, фальшивкой, дешёвым обманом. Гнев тогда выступит в роли худшего шарлатана и проходимца, он предаст не только Джея, но и все воззрения и позиции, которым следовал многие годы. Ему нельзя уставать их отстаивать, наоборот - он должен укрепить выстроенные им баррикады, за которыми укрылись все те, кого он принял под свою опеку, вызвался вести к лучшему будущему. Отвергнутые кто обществом, кто даже собственным здоровьем, исторгнутые на обочину, брошенные мучительно наблюдать за смертью своих душ и тел, никому не нужные, не оценённые, не замеченные. Те, кто упал на дно и лишён ресурсов карабкаться на вершину. Гнев поднимает их флаг, Гнев толкает их двигаться вопреки всему и заявлять о себе, заставлять власть имущих и всех тех, кому банально больше повезло, обратить на них внимание, не пропустить мимо ушей эти истошные вопли, наполненные тоской, бешенством и пурпурной страстью. Пусть сотни разбиваются о монолитную преграду - кто-то достигнет тиранов и отберёт у них обратно то, что причиталось этому кому-то изначально. О, Гнев прикасался к низшим и презреннейшим, ничтожнейшим и бесполезнейшим из рабов - и вдохновлял их сокрушать самых могущественных, "солнцеликих", казавшихся непоколебимыми господ. Ах, сколько безбожно раздутых пузырей лопнуло по его милости! Он, черпающий свежие силы в себе же, постоянно возрождающийся, подобно обитающим в его Чертоге гордым фениксам, которых Гнев избрал символом своей натуры и природы, гербом, которому надо соответствовать, лишь прибавляя чести, сияния и славы - порой прочищает мозги и пинает под задницы круче Надежды и даже Любви. Как стимул совершенствоваться - он вообще незаменим. И неважно, на кого злишься - на тех, кто добился результатов, обогнав тебя, или на себя, если в итоге ты собираешь размякшую волю в кулак, подтираешь сопли и бежишь дальше.
- Я смогу остановить их, если они захотят повторить. Третьей мировой не будет, пока я дышу. Я смогу остановить и тебя, если палач в тебе возьмёт слишком много воли - но я никогда тебя не убью, нет, я буду стараться вернуть тебя, даже если он поглотит твою личность. Я вытащу её из своих воспоминаний, из нашей боли и нашей радости, и выведу тебя обратно из теней, в которых ты заблудишься. Я не позволю тебе погрузиться обратно в пустоту... Помнишь, как я попросил тебя жить ради меня? Теперь и я тоже буду жить ради тебя... И ради всех остальных.
Всех ли? Да. Пока они прямо, чётко, без обиняков не отрекутся от него. Но и тогда он не перестанет сражаться за них, ведь его пламя - то, что скрепляет их узы, как клятва вечной верности и товарищества. Даже худшие из них необходимы. Гнев ни за что не допустит повторения трагедии с Жестокостью. Кто из них без греха? Кто может с честным сердцем бросить камень в этого брата, которого больше не стало? И разве так уж лучше после убийства Жестокости сделалось миру? И остальные воплощения, и даже сами люди отлично справляются с его мрачным и гнетущим почти каждого из них наследием. Второсортная мораль, устаревшие стандарты, штампы и клише, торопливость в стремлении осудить ближнего и самим извернуться гуттаперчевой змеёй так, чтобы благополучно остаться в чистых перчатках и незамаранных пальто. Однако, обнаружив свои недостатки, ты, как ученик с красными помарками в тетради, где он некачественно выполнил проверочное задание, начинаешь долгую и кропотливую работу над ошибками. Любому из них не заказана дорога к исправлению - и это одна из хороших сторон мира.
- Джей, - мурлыкнул Гнев и прижал брата к себе, обхватил обеими руками так крепко, как мог. - Тебе известно, в чём смысл объятий?
Гнев знал ответ, но ему хотелось получить трактовку Джея. Для сравнительного анализа, так сказать. Он бы не отказался узнать ещё что-то о брате, о его восприятии реальности, об отношении к окружающим. Иногда Гневу чудилось, что Джей как бы парит в невесомости, оторванный от всех и всего, не умеющий подобрать себе подходящего применения и решительно отвергающий издевательские подсказки палача.

[icon]http://s5.uploads.ru/t/teynI.jpg[/icon]

+1

17

Вспышка злости, столь нехарактерная для Ледяного, проходила медленно, оставляя за собой послевкусие горечи на губах, противную мелкую дрожь в руках и шум в голове. Так... Странно чувствовать что-то настолько яркое, настолько чужое и близкое одновременно, настолько... Живое и настоящее, заставляющее почувствовать мгновение от и до, весь окружающий мир Огненного Чертога, с его лавовыми "водоемами", с его пеплом, оседающим в легких, с его раскаленной землей и хмурым небом. Почувствовать себя частью реальности, собственное тело - чем-то отличным от оболочки, чем-то живым, живущим какой-то жизнь, стремящимся жить. Дышать после такого - трудно, как трудно и разогнать стоящий перед глазами туман. Когда в последний раз такое было? Когда в словах, в движениях, даже в мыслях эмоций было настолько больше, чем здравого смысла и осторожности, сдержанности и отстраненности от всего и всех - не важно, настоящей или напускной?
И сейчас, глядя на шокированного, сидящего на земле перед ним брата, Джей и сам не смог бы объяснить себе, что на него нашло, настолько, что впервые за всю его долгую, безумно долгую на самом деле жизнь, он настолько сорвался, что на дальний, почти забытый в этот миг план отошло все то, что до сих пор казалось почти незыблемым, следующим за ним попятам тенью: чувство вины, неправомерность собственного существования, даже голос в голове, вечно шепчущий о том, что такому как он никогда не будет места в том мире, за который он так отчаянно пытается бороться. На эти мгновения стихла даже боль, которая, казалось, уже въелась в тело и в душу, поселившаяся там несколько кажущихся вечностью десятилетий назад, сменившись другой, но обжигающей не меньше, смешанной с отчаянием, показавшимся здесь и сейчас беспросветным. Точка кипения льда.
И казалось - не вытянуть, не подняться, не справиться. Что они оба, да и все они, воплощения, на самом деле давным-давно проиграли в этой игре по каким-то странным, написанным непонятно кем и непонятно для кого правилам. Что все - что осталось - это только иллюзии, утекающий сквозь пальцы песок, и ничего не исправить, ничего не повернуть вспять, назад, к тем дням, когда в далеком, кажущемся уже из бездны настоящего и вовсе никогда не существовавшем, прошлом все было иначе.
Злость придает сил, но она же их и отнимает. Секунда замедленного, замершего времени в этом взгляде сверху вниз, словно поменявшем их на секунду ролями, способна свести с ума, с головой окуная в не менее обжигающий своим холодом омут совсем иного момента, отрезвляя, заставляя дрогнуть его протянутую руку - не от злости, не в отказе, но в отвращении к самому себе. Кто он такой в сущности, чтобы кричать на воплощение Гнева? Кто он такой, чтобы обвинять того, кто... Мысль приходится отгонять последним усилием воли, чтобы не сорваться здесь же в иную крайность. Равновесие? Даже смешно. Какое уж тут равновесие...
Ненадолго, и словно робко даже, возвращается ясность, пробираясь неловко сквозь пелену, но решительно и беспощадно отдергивая своей рукой завесу настоящего: они оба оступались слишком много, слишком запутались на этом пути и не нашли вовремя выхода из лабиринта, кишащего притаившимися в его тенях ночными кошмарами, и липкая паутина вины не скоро отпустит добычу из своих сетей. Да и отпустит ли, или станет лишь крепче? Ошибок так много, и так трудно порой найти хоть одно правильное слово и хоть какой-то правильный ответ.
Руки на плечах и взгляд глаза в глаза - вот и все, что удерживает сейчас, лучше, чем любые слова в которые так трудно верить, и на которые так много хочется возразить. Выбирать жизнь и в то же время быть обреченным отнимать ее снова и снова, ценить ее превыше всего и не знать, как уберечь от самого себя. И все-таки продолжать, ведь отступиться - означает предать, в том числе и себя самого. Мир несправедлив по своей сути, жесток и милосерден одновременно, словно вечно мечущийся между льдом и пламенем, между равнодушием и пониманием. И как трудно порой не испытывать отвращения к самому себе, к собственной слабости и неспособности хоть что-то изменить, но не оставлять наивных и упрямых попыток... И это - тоже своего рода равновесие, издевательская суть его самого.
"Сможешь остановить меня?" - эхом в голове, мутной волной изнутри, почти отвращением к самому себе, смятением, вернувшимся предательским замешательством. Остановить палача? Остановить от падения? Остановить и вернуть? А стоит ли? "Убить... Было бы правильнее", - мысль успевает промелькнуть черным, горьким росчерком, кляксой растекшейся туши, холодным и скользким, но таким привычным шепотом в голове.
- Я... Тебе верю, - слова даются с трудом, даром, что правда, но даже взгляд в такую минуту отвести нельзя, - Всегда верил.
Научиться не отталкивать и не сбегать - трудно. Почти что так же трудно, как научиться верить. Как хотеть жить и хотеть умереть одновременно, как чувствовать вину и благодарность, сплетенными в неразделимый спутанный, прячущий в глубине своей острые шипы клубок. Обещание жжет как каленым железом. Обещание свое и чужое. "Понять бы, зачем я тебе такой нужен", - горечью, как тенью улыбки, - "И все-таки я хочу жить... Хотя бы ради тебя".
Объятия не дают додумать до конца, выгоняют воздух из легких, но почему-то становится легче, словно что-то ломается наконец, отпуская, и давая возможность увидеть впереди хоть что-то кроме темноты, из которой нет выхода. Словно поднимает голову внутри та самая идея о лучшем мире, которую, казалось, до сих пор, все эти годы приходилось выволакивать из себя наверх за шкирку, вытрясая из нее последние крохи убежденности и упрямства. Становится легче, а от злости остаются лишь тлеющие, но еще не до конца погасшие угли, уже не обжигающие, но согревающие изнутри - желанием идти дальше.
Вопрос на секунду застает врасплох резкой переменой разговора, и Ледяной ловит себя вдруг на том, что улыбка в ответ получается неловкой и какой-то смущенной, словно у ученика, с которого учитель решил вдруг спросить давно забытый, но так толком и не выученный урок.
- Мне... Трудно понять, в чем смысл, на самом деле, - ответ, быть может, странный, но все-таки честный. С объятиями, как, впрочем, и со всем остальным было сложно, а если откровенно, то ближе к никак: с трудом вспоминалось хоть что-то кроме тех редких моментов, отпечатавшихся в памяти, когда его обнимал Гнев, или он сам тянулся к нему. И всегда это было сложно, словно незаслуженно, словно правильнее было бы отстраниться или отдернуть руку, не прикасаться самому и не допускать прикосновения. Первое объятие, погребенное под ворохом событий и прожитых лет, так и осталось отголоском неуверенности и непонимания во всех последующих. И все же обнять в ответ стало уже гораздо проще, так что руки, кажется, тянутся сами, смыкаясь за спиной брата, - Но ты научил меня этому, тому, как это может быть важно, и даже нужно. Как может успокоить, согреть, поддержать... "И даже причинить боль". Мне странно было это понимать и еще более странно чувствовать. Но я... Благодарен тебе за них каждый раз, потому что в такие моменты я чувствую, что не один. И, обнимая тебя, я пытаюсь сказать тебе тоже, что я... Рядом.
Слова - честные, но не способные выразить и половины скрытого под ними смысла, неспособные передать растерянность и неловкость, какое-то смущение и страх, безоговорочное принятие и в то же время нерешительность. Заботу, беспокойство, горечь, поддержку, все то, чему порой так сложно найти название среди вороха похожих на опавшие осенние листья понятий. Слова, в которых порой так сложно выразить чувства, да и, в принципе, саму жизнь.

+1


Вы здесь » What do you feel? » Earth (Anno Domini) » [личный] Let's rock it!


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC